Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Фэнтези

Юлия Латынина - ПОВЕСТЬ О ЗОЛОТОМ ГОСУДАРЕ

Скачать Юлия Латынина - ПОВЕСТЬ О ЗОЛОТОМ ГОСУДАРЕ

   Часть ПЕРВАЯ.

   Когда умер основатель династии Амар, наследник по наущению
других распорядился: слуг и женщин из дворца не прогонять,
захоронить вместе с покойным. Сделали в Яшмовой Горе дворец,
оставили там государя и свиту. Мастеров тоже замуровали. Вскоре
столицу перенесли, Варнарайн стал провинцией, а наследник
запретил варварский язык и прическу, возродил законы Иршахчана и
принял его имя.
   Через год, однако, наместнику Варнарайна доложили: на рынках
торгуют вещами из государевой усыпальницы. Схватили одного
человека, другого. Те, как по волшебству, исчезали. В народе
стали поговаривать недоброе.
   Однажды арестовали человека, продававшего яшмовое ожерелье.
Наместник лично распорядился привести негодяя для допроса в сад
под дуб. Взглянул - и обомлел: вылитый покойный император.
Наместник помолчал и сказал:
   - Не было случая, чтоб боги торговали на рынке.
   И велел принести тиски. Принесли тиски, зажали, - преступник
улыбнулся, а наместник закричал от боли.
   - Э, - сказал покойник, - ты меня не узнал, а ведь раньше в
одной палатке спали! Скоро встретимся.
   Арестованный встряхнулся, обломил с дуба ветку, та превратилась
в меч. Взмахнул мечом - сделалось темно, запрыгали голубые
молнии, листья посыпались вниз. Арестант исчез. Присутствующие
очнулись, смотрят: на всех дубовых листьях мечом вырезано
государево имя.
   Наместник велел выпустить всех, задержанных по подозрению в
осквернении могилы. Понял, что это слуги и наложницы государя.
Много молился. Впрочем, некоторые не верили всей этой чертовщине
и считали, что все это были проделки обыкновенного колдуна.
   Вскоре новый государь под каким-то предлогом отозвал наместника
в столицу и казнил. Потом покончил с родом. Потом заменил всех
варваров, пришедших с отцом, справедливыми чиновниками. Потом
рынки запретили, и покойники больше не торговали.
   Из этой истории следует, что усопшие государи могут вернуться на
землю в неподобающем обличье и даже иногда принуждены продавать
свое имущество скупщикам краденого. Рассказываю я это к тому,
что в народе много странного болтали о Рехетте и Даттаме, и даже
поговаривали, что в их-де облике на землю возвратились древние
государи. На священных треножниках высечено: "Народ всегда
прав".
   О, не сомнительно ли это?

   * * *

   В 2167 году царствования государя Иршахчана в провинции
Варнарайн объявился кафтан. Никто не знал, что такое, а только
по вечерам сядут во дворе чай пить: влетит, руками машет,
лепешки ворует. Народ волновался и ругал из-за этого государя.
Начальство приказало произвести расследование: слухи о кафтане
прекратились совершенно.
   Одна женщина из цеха оружейников, однако, проснулась ночью,
чувствует: она в кафтане. Тот копошится так рукавами, старается.
Женщина потихоньку схватила со стола булавку и воткнула ее в
обшлаг. Кафтан вспискнул и пропал. На следующее утро пошла
искать: у камня для стирки белья лежит непонятно что: не то еж,
не то ихневмон, иголка в боку, глаза золотые, мертвые.
   Через девять месяцев у женщины родился мальчик. Назвали
Даттамом. Мальчик рос здоровым, очень умным. Хорошо дрался. Мать
его, однако, боялась: глаза у него были совсем как у ихневмона,
золотые и мертвые.
   Тогда еще люди из цехов жили только в казенных шестидворках:
шесть домов, седьмой сад. Заработки на стороне имели редко.
Ворота между кварталами ночью закрывались, так что мальчишки меж
собой по ночам не дрались. Каждый сезон государь дарил цеху двух
баранов.
   Оружейников в Анхеле, столице провинции, боялись, как людей
пришлых и колдунов. К тому же считают, что колдун должен держать
своих, так сказать "маленьких человечков", всегда занятыми, а то
они начнут безобразничать. А у оружейников "маленькие человечки"
остались без работы.
   При начале династии община оружейников жила в Голубых Горах, у
рудников. Когда приемный сын государя Иршахчана, государь
Меенун, искоренил войско, цеху запретили делать мечи и копья.
Чтобы удобней было соблюдать запрет, общину перевели в столицу
провинции, Анхель. Однако не распустили, чтоб не оставить народ
без работы. Потом испортились сами рудники: не иссякли, а именно
кто-то навел порчу на людей, и люди стали непочтительны к
правительству. Справились по книгам и узнали, что такая порча
была уже в конце прошлой династии: горнорабочие мерли в шахтах,
а потом мертвецы ночью душили чиновников, а живые кричали: "Нету
правды, как ног у змеи." - восстали и дошли с варварами до
столицы. Государь Иршахчан, впрочем, впоследствии казнил
рудознатца Шехеда по делу "о серебре и яшме."
   Поэтому, когда в 21О3 царствования государя Иршахчана неглубокие
выработки кончились, из столицы распорядились: переселить людей
на равнину, возвести между Орхом и Дивом дамбы и обучить
рисоводству. Выделили ссуды и семена, предписали чиновникам
наблюдать за посевами и церемониями.
   Когда переселялись, начальнику округа попался человек верхом на
лошади, половина золотая, половина - пепел, и не уступил
чиновникам дорогу. На него набросились с бранью, он вскричал:
   - Эгей!
   Чиновники узнали Ишевика, Золотого Государя, который правил
Варнарайном пятьсот лет назад, когда ойкумена простиралась за
моря. Золотой Государь указал на пепельную половину и молвил:
   - После смерти я был пожалован на должность бога-хранителя
Варнарайна. Теперь, после завоевания, провинция распалась на две
части. И пока Верхний Варнарайн и Нижний Варнарайн будут
раздельно, у всех моих подчиненных будет скверный характер. И
горные боги будут людям вредить, и речные.
   Начальник округа протер глаза, смотрит - посреди торной дороги
вырос трехсотлетний ясень, одна половина зеленая, другая
засохла...
   Как и обещал бог-хранитель, из переселения рудокопов проку не
вышло. Каждый год плотины приходилось обновлять: подмоет и
снесет, подмоет и снесет, гибли и люди, и скот. Говорили, что
это от казнокрадства на строительстве.

   * * *

   А цеху оружейников стали поставлять сырье из соседней провинции.
Утвердили новые образцы и расценки: тот теперь занимался тонкой
работой для храмов и управ.
   В городе была шайка скобяных торговцев, портили цену, промышляли
схожим товаром, продавали его по цене ниже справедливой. Никак
не могли вывести их на чистую воду - те давали большие взятки
городскому судье. Рехетта, староста цеха, от этого ужасно
горевал.
   Городской судья, человек легкомысленный, однажды на казенном
празднике стал смеяться над старостой цеха Рехеттой.
   - Говорят, вы колдун. Покажите свое умение.
   Тот, сорвав листок с грецкого ореха, протянул оный судье. Судья
поглядел, - а это не листок, а список всей воровской шайки, на
разноцветной бумаге, с золотой кистью.
   - Ну и что, - говорит судья, - эти имена даже мне известны...
При чем тут колдовство?
   И порвал список.
   Ночью судья умер. Прибежали бесы, выволокли душу серебряным
крюком, подхватили под мышки и швырнули перед Парчовым Старцем.
Парчовый Старец произвел дознание: все взятки до гроша
подсчитали. Развели большой костер, стали лить золото прямо в
глотку. Сначала сожгли рот, потом стало вариться в животе.
Раньше чиновник радовался, если получал не бумажными деньгами, а
золотом - а теперь так скорбел!
   Вдруг вбегает порученец.
   - Вы кого взяли, - кричит, - Судья, да не тот! Опять этот
Рехетта подкупил приказных, чтобы напутали в списках!
   Судью прогнали, утром он ожил. Встает: а сожженный список лежит
на столе. Судья испугался, дал делу ход: преступники все
отправились в каменоломни. С тех пор оружейников-кузнецов в
городе еще больше боялись, а те, кто покупал у злоумышленников
дешевый товар, их прямо-таки возненавидели.
   Многие смеются над суевериями. Думается, однако - если не
знамения и не приметы, что ограничивало бы произвол иных
чиновников и даже, увы, Того, кто выше?

   * * *

   Даттам рос мальчиком сообразительным. Вышел императорский указ о
том, чтоб заводить при городских управах часы, чиновники стали
тоже заказывать себе часы. Вот Даттам и сделал баловство: часы
размером с голубиное яйцо. Посмеялись. Потому что время вещь
общая, как язык или земля, зачем она одному человеку? Цех
подарил часы своему епарху.
   Даттам был племянником Рехетты, старосты цеха и сына Небесного
Кузнеца. Как известно, существует два рода колдунов - черные и
белые. Белые колдуны - те, что значатся в государственных
списках, а черные - те, что не значатся. Ремесло кузнеца тысячи
лет окружено тайной, и Рехетта, староста цеха, значился белым
кузнецом.
   Для чего это делалось? А вот для чего: когда в управах
составляют справедливые цены, исходят из количества труда,
нужного для изготовления вещи. При этом в графу "труд
священнодействия" смело ставят любую цифру, и поэтому ремесла,
связанные с колдовством, не в пример выгоднее прочим. Однажды,
говорят, даже столичные золотари сложились на взятку городскому
чиновнику, чтобы тот разрешил завести им колдуна, но тут уж
чиновник осерчал и воскликнул: "Не раньше, чем ваш колдун
превратит при мне дерьмо в соловья, и не меньше, чем за двести
тысяч!"
   Когда Даттаму исполнилось пятнадцать лет, Рехетта повез его в
горы, в заброшенный храм Небесного Кузнеца. Крыша обвалилась,
поросла травой, смотришь вверх, как из могилы. А на стенах
роспись: колонны, залы, Золотой Государь, волосы девушек полны
жемчугами и бирюзой.
   Ночью Рехетта разбудил Даттама. Было темно, хоть глаз выколи.
Рехетта вырезал из бумаги кружок, прилепил к руке: оказалась
луна. Вскоре дошли до Яшмовой Горы: двери распахнуты, кругом
нефритовые колонны, жемчужные пологи... их уже ждали.
   - Вот, - сказал Рехетта, - привел.
   Золотой Государь Ишевик взял Даттама за подбородок, засмеялся:
   - Не зря я с твоей матерью грешил!
   И надел на шею печатку со своим ликом. Воротились только к утру,
легли спать. Утром Даттам проснулся: глядь, у него на шее
золотой ишевик на шелковом шнурке. Даттам показал ишевик дяде.
Тот раскричался:
   - Что за чушь? Никуда я тебя не водил, и вообще тебе все
приснилось! Не для того мы, щенок, сюда приехали!
   "Золотые государи" тогда были вещью запретной. Во-первых, золото
в частных руках, во-вторых, императорский лик на деньгах - как
можно?
   На следующее утро Даттам узнал, для чего они явились в горы.
   Дядя велел оседлать лошадей, взял Даттама и еще двоих человек из
столицы, и поехал к заброшенным штольням. Один человек служил
при императорских конюшнях, другой - при печатном цехе. Надо
сказать, что тогда лошади были только у государства. Однако
чиновники, по нерадивости, если надо было подковать лошадь,
оставляли ее в кузнечном цехе на много дней, и Даттам, как и
другие мальчишки, умел на них ездить.
   Даттам был в цехе приучен к порядку и бережливости, все вокруг
ему очень не понравилось. Земля жирная, а пропадает втуне.
Деревья растут совершенно вразброд: не Садом, а Лесом. Камни
тоже сложены неправильно: не Город, а Гора. Гора, правда, служит
водонапорной башней, но реки бездельничают, без плотин...
   Приехали к заброшенным шахтам, скормили духам лепешку и сами
полезли вниз. Навстречу - летучие мыши.
   Рехетта сказал:
   - А ведь это, наверное, как раз те горные чиновники, которых по
приказу государя Аттаха сюда сбросили.
   Гость возразил:
   - Души умерших чиновников не летают, а ползают. Стелются в
штольнях по дну, и убьют, только если станешь на колени или
открытым огнем ткнешь.
   В царстве мертвых ходили весь день. Человек из императорских
конюшен оказался куда как знаком с горным ремеслом. Тыкал
пальцем: "гнезда" , "складки", "кровавик". Говорил, что горы
умеют зачинать и рожать так же, как поля и люди. Даттам смотрел
во все глаза: он ведь раньше имел дело только со взрослым
металлом, а теперь, так сказать, ходил у железа в материнской
утробе. Наконец человек из императорских конюшен сказал:
   - Не стоит нам добывать здесь железо, потому что все сливки
съедены.
   - А проложить новые штольни? - спросил товарищ.
   - А тут нужны такие взятки, что, как говорится, отдашь масло,
получишь сыворотку.
   Задумался и добавил:
   - К тому же глубокие штольни зальет водой.
   - Воду можно откачать, - сказал маленький Даттам.
   Конюший посмотрел на него и засмеялся:
   - Еще нет такой машины, чтобы откачивала воду в столь глубоких
штольнях.
   На обратном пути Даттам думал, почему такой машины нет и нельзя
ли ее построить. А человек из конюшен, Арравет, очень много
рассказывал о Верхнем Варнарайне, который варвары захватили
двести лет назад.
   - Вот там, - говорил, - рудники должны быть очень плодородные.
Во-первых, варвары их забросили, а во-вторых, руда от крови
жиреет. А варвары, страшно сказать, сколько людей перебили.
   - Да, - сказал Рехетта, - О варварах неизвестно, существуют они
или нет, но слухи о них ходят омерзительные.
   Теперь надо сказать, что Рехетта был в глубине души рад, что
грязная затея с заброшенными рудниками провалилась.
Предполагалось, что человек из конюшен, имевший много
неопознанных денег, займется добычей руды; цех в Анхеле будет
изготовлять черный товар, а сбыт товара в столице конюший тоже
брал на себя. Что касается рабочей силы для рудников, то конюший
собирался организовать там исправительное поселение, так как
этот род работников особенно бесправен и сам свой труд не
считает. Люди в цехе все время хотели денег от нечистой работы,
а грех на душу приходилось брать Рехетте.

   * * *

   Пятнадцати лет от роду Даттам уехал в Небесный Город и поступил
в лицей Белого Бужвы.
   В этом, семьдесят втором году, государь Неевик отдал своему сыну
Падашне в экзархат провинцию Варнарайн. Люди рассудительные
предостерегали государя, что Падашна-де глуп и неспособен. Один
чиновник подал доклад, в котором писал "Иршахчан усыновил
Неевика, Неевик усыновил Миена. Власть-де наследуют достойные, а
не сыновья". "Что же сын мой - недостоин власти?" - молвил
государь, и чиновника побили тушечницами.
   В провинции Иниссе был мор, а над Голубыми Горами видели в небе
девятиглавого барсука.
   В столице, однако, чудес не происходило. Император послушался
недобросовестных советчиков и в Государев День окончательно
провозгласил сына наследником.
   В честь назначения устроили праздник. Государь отдал приказ
расцвести деревьям и птицам вить брачные гнезда. Птицы и деревья
повиновались, так как была весна. По улицам пустили бегать богов
в диковинных масках, а над яшмовыми прудами выстроили карусель в
виде Золотого Дерева, - на ветвях дерева катали народ.
   Даттам тоже пошел покататься на карусели. Залез на самый верх,
оглянулся... Красота! Звенят-шелестят бронзовые листья, щебечут
серебряные птицы, ветви кружатся, и народу с высоты видно все: и
небо, и землю, и небесный дворец под серебряной сеткой... Вдруг
раздался сильный треск; в механизме что-то заело, дернуло, -
перильца пошли ломаться: люди сыпались в воду. Впоследствии
обнаружилось, что чиновники, ведавшие праздничным зодчеством,
съели, что называется, слишком много.
   День был теплый, Даттам плавал хорошо, видит, рядом бьется и
тонет юноша. Даттам выволок его на берег, стал расстегивать
студенческое платье: так худ, что просто жалко, ногти желтые,
изъеденные, а глаза - глаза тоже золотые! - и на влажном лбу -
кровь. Даттам совсем испугался, но тут сверху кто-то говорит:
   - Не бойтесь, кровь у него от волнения...
   Даттам поднял глаза на говорившего. Почти ровесник; в чертах
лица дышит благородство, брови - оправа, глаза - жемчужины, так
и ловят мысль собеседника. Строен, мягок в обращении, скромное
чиновничье платье, обшлага с серебряной нитью, - дворцовый,
значит, чиновник.
   - Харсома. А это товарищ мой, Арфарра. Пойдемте отсюда быстрей,
а то сейчас будут переписывать злоумышлявших на эту бесову
карусель...
   Харсома привел обоих обсушиться и обогреться в веселое
заведение. Им подали верченого гуся, пирожки, вино, печенье в
серебряной плетенке. Девушки ходили, подкидывая ножками подолы.
Арфарра, впрочем, от вина и мяса отказался. Даттам заметил, что
у Харсомы денег не по платью много. Ели, пили, сожалели о дурном
предзнаменовании: всем было ясно, что без казнокрадства тут не
обошлось.
   - А вы что скажете, - поинтересовался у Даттама новый знакомый,
Харсома.
   Даттам взял салфетку и попросил тушечницу, - насилу нашли
таковую в этом заведении, начертил на салфетке чертеж и сказал:
   - Золотое дерево, - это просто большая игрушка, которая вертится
с помощью тросиков и коленчатых валов. В позапрошлом году у
карусели размер ветвей был десять шагов, а диаметр ствола -
шесть.
   Не знаю, много ли в этот раз украли, но думаю, что истинная
причина крылась в самой конструкции. Со времени восшествия на
престол государя Меенуна каждый год делают дерево выше на одну
мерку и шире на одну мерку. Из-за этого нарушились пропорции, и
механизм, вращающий ветви, оказался слишком слаб. И мне жалко
будет, если все дело сегодня кончится тем, что найдут
проворовавшихся чиновников, и не обратят внимание на недостатки
конструкции.
   - Вы смотрели чертежи старых деревьев? - заинтересовался
Арфарра.
   Даттам кивнул и начал новый чертеж, и тут эти двое сели друг к
дружке и стали толковать, отставив еду и девушек, так что
хозяйка заведения даже обиделась: ну, в самом деле, разве люди
приходят в ее заведение потолковать о шатунах и кривошипах?. А
третий юноша, Харсома, сидел рядом и потягивал через соломинку
вино, и так зевал, что Арфарра с упреком воскликнул:
   - Харсома, да вы хоть понимаете, о чем мы говорим?
   - Вполне понимаю, - сказал Харсома, - вы говорите, что для того,
чтобы предотвратить подобные происшествия, нужно бороться не с
казнокрадством чиновников, а с коренными недостатками самого
механизма.
   Даттам с опаской на него посмотрел, а Харсома улыбнулся и
продолжал:
   - А знаете ли, господин Даттам, почему при первой династии
Золотое Дерево было таким низким?
   Даттам не знал, и Харсома объяснил:
   - Дело в том, что при первой династии Государев День справляли
по-другому. В деревне выбирали людей, и те съезжались в столицу
для обсуждения действий властей. Эти же люди привозили деньги,
добровольно собранные народом для праздника, и хотя народ наш
щедр, выстроенное на добровольные взносы Дерево было слишком
мало, чтобы упасть под собственной тяжестью.
   Тут одна из девушек села Арфарре на колени, запрокинула головку
и хихикнула:
   - Не тронь, - укушу.
   Харсома посмотрел на девушку, усмехнулся и добавил:
   - Так выпьем же за государя Миена, который из скромности отменил
обычай, дабы не отягощать народ лишними тратами.
   Арфарра процедил сквозь зубы:
   - Правильно сделал государь Миен. Они зачем съезжались -
жаловаться... Жаловаться и сейчас можно, доносные ящики на
каждом шагу... Народ должен не жаловаться, а принимать законы...

   И спихнул девицу с колен. Парень рядом обиделся:
   - Слушай, костяная ножка, ты колдун или "розовенький"? Ты чего
казенную девушку обижаешь? Вот я сейчас стражу кликну!
   Парень, конечно, хотел их напугать. Все закричали, поднялась
свалка. Арфарра брезгливо усмехнулся, говорит Даттаму: держись
за меня. Махнул рукавом - из печенья полез белый дым, лавка
взлетела под потолок...
   Даттам очнулся, - над ним небо в серебряную сетку, на деревьях -
золотые яблоки, - небесный дворец!
   Cпутник, Харсома, сказал Арфарре с досадой:
   - И для таких-то фокусов я вас пускаю к тайным книгам!

   * * *

   Даттам часто встречался с новыми друзьями. Харсома был
троюродный племянник вдовствующей государыни, инспектор по
налогам. Как описать? Незлобив, незаметен.... Совершенный
чиновник подобен истине: нельзя говорить об истине, но лишь
благодаря истине возможна речь.
   Арфарра был сыном мелкого сельского чиновника, и после экзаменов
хотел стать монахом в храме Шакуника.
   Монахи-шакуники тогда не могли рассчитывать на карьеру при
дворе. Шакуник пришел в империю вместе с варварами, и при
государе Амаре знатные люди переполнили храм деньгами и землями,
взятыми со всей ойкумены. Когда государь Иршахчан возобновил
древние законы и вернул захваченные земли народу, отменив "твое"
и "мое", храм был, увы, на стороне тех, кто проявил
непочтительность к государю. Государь указал, что храмовые земли
принадлежат ему, как воплощению Шакуника, разорил храмовые
мастерские и пощадил только сокровищницу.
   - А чем занимаются монахи сейчас? - спросил как-то Даттам.
   - Осмысляют сущее и существующее, - ответил Арфарра.
   А Харсома прибавил:
   - Деньги дают в рост.
   Увы! И сказать постыдно, и умолчать нельзя. Казалось бы:
уничтожили в империи торговцев, отменили корыстолюбие, ни один
частный человек не смеет завести себе мастерскую. И что же? Иные
храмы обратили сокровищницы в ссудные кассы, стали вести себя
хуже торговцев. Даже те впадают в соблазн, которым вера
предписывает презирать мирское. А Шакуник - варварский бог, бог
грабежа и богатства. Монахи говорят: Шакуник предшествует
субъекту и объекту, действию и состоянию, различает вещи друг от
друга, придает им смысл и форму, и нет в мире ничего, что было
бы чуждо ему - золото, серебро, камни... И копят, и приумножают,
а золото - проклятая вещь: сколько ни съешь, все мало. А Арфарра
всего этого тогда не замечал.

   * * *

   Государь Иршахчан, как известно, поощрял изобретателей, особенно
искателей золота и вечности. Бесчестные люди, однако, наживались
на страсти Основателя, толпами стекались в столицу. При
испытаниях все шло хорошо: и золото из меди вываривалось, и
новые водоотливные колеса вертелись...
   Однако если общиннику будет в два раза легче поливать, разве он
станет в два раза больше сеять? Нет, он будет в два раза меньше
работать.
   И вот, когда последние проявления непочтительности были
истреблены, инспектор Шайшорда подал доклад. "Нынче в
государстве мир, механизмы же родятся от войны и корысти
отдельных лиц, а рождают народную леность...". В результате
доклада государь изволил запретить недобросовестные изобретения.

   После этого некоторые книги попали в государеву сокровищницу,
как и все редкостное. Однако Даттам и Арфарра, по ходатайству
Харсомы, имели доступ в Небесный Сад. Ходили туда каждый день:
книги - плод проклятый: сколько ни ешь - все голоден.
   Трое друзей были совершенно неразлучны. Ели вместе, спали
вместе, вместе ходили в веселые переулки. Даттаму как-то раз
понравилась барышня Харсомы, тот немедленно уступил ему барышню,
и еще два месяца платил за домик, где она жила. Вообще у Харсомы
денег было удивительно много, гораздо больше, чем полагалось
дальнему родственнику императора.

   * * *

   Как-то Харсома показал Даттаму бумагу о делах, творящихся в
Варнарайне. Сообщалось, что некто Хариз, доверенное лицо
наследника, даром велел цеху кузнецов отделать его новый
загородный дворец, угрожая в противном случае снизить расценки и
довести цех до полной нищеты. А спустя два месяца тот же Хариз
подал заявление о том, что-де баржа, груженная светильниками для
столицы, утопла. Кузнецам из-за этого не выплатили денег за
светильники, а между тем светильники и не думали утопать, - они
были тайно выгружены в одном из поместий наследника, а баржу
затопили пустую, чтобы скрыть казнокрадство. Назывались также
имена девиц, которых Хариз держал у себе на подушке, стращая их
арестом семьи.
   Даттам изумился:
   - Как это к тебе попало?
   Харсома махнул рукой:
   - На жалобном столбе висело... Это правда, что тут написано?
   - Да откуда же я знаю? - изумился Даттам, - хоть писал-то кто?
   - Да дядя твой, голова твоя соленая! Что он за человек? Это
правда, что он поссорился с Харизом из-за взятки? Сам - умелец
все пять пальцев в масле держать... Что это за история с ушками
треножника?
   Но Даттам об ушках треножника ничего не знал.
   Его интересовали лишь механизмы - числа, обросшие плотью. Любил
он их за то, что, если что-то не так, - можно было разобрать на
части и переложить по-правильному. А мир механизмом не был, и
потому Даттама не занимал. Черна ли, бела ли душа правителя -
Даттаму, увы, было все равно. Он думал так: черной ли, белой
краской выкрашу я модель, - разве изменит это свойства и связи?
   - Да не знаю я ничего, - пробормотал Даттам.
   - Ну, - сказал с досадой Харсома, - ты, Датти, право, не
человек, а канарейка, - если тебя не кормить, так с голоду у
корма умрешь! Это правда хоть, что дядя твой очень влиятелен
среди черни? Чуть ли, говорят, не пророк?
   - Да что такое пророк?
   - Если человек лжет другим, а сам про себя все знает, его
называют обманщиком, - пояснил Харсома, - а если он лжет другим
и верит в свою ложь сам, его называют пророком.
   Даттам после этого останавливался у жалобных столбов доклада
нигде не видел.

   * * *

   Даттам сделал механический гравировальный станок и по
рекомендации Харсомы принес его одному человеку. Это оказался
тот самый императорский конюший Арравет, который вместе с
Рехеттой лазил по заброшенным шахтам.
   Арравет обрадовался.
   Конюший Арравет тоже был в некотором роде колдуном: дом, где он
жил, в земляном кадастре значился частью государева парка. А
приглядишься: высятся стены там, где по описи пустошь для
выездки лошадей, резные перила соткутся над призрачным озером...
и я так скажу: если всякая магия, помимо казенных чародеев,
черная, то и это черная магия.
   Арравета называли одним из самых богатых людей империи. Однажды
поймали вора, который показал, что унес у Арравета двадцать
тысяч. Арравет, конечно, отперся: "Я - мелкий чиновник, откуда у
меня такие деньги?" Наутро вора нашли в городской тюрьме
задохнувшимся.
   Арравет стал печатать на станке ходовой товар, - городские
истории и непристойные картинки, причем прямо приспособил под
это официальный цех.
   О том, что количество труда в гравюре теперь уменьшилось, не
доложили, справедливую цену нарушили, деньги разделили между
сообщниками, - разве может все это хорошо кончиться?
   Харсома, увидев картинки, расхохотался, и тут же закричал
Даттаму, что пойдет в веселый дом и не успокоится, пока не
перепробует каждой позиции. Арравет дал Даттаму и Харсоме целую
кучу денег, да-да, прямо-таки мешок. Даттам поблагодарил Харсому
и сказал:
   - Сдается мне, что если бы не ты, я бы ни гроша не получил от
такого человека, как Арравет.

   * * *

   Записные книжки Даттама в это время были наполнены рисунками и
чертежами. В них были военные повозки с приделанными к ним
мельничными крыльями, движимыми ветром, и с хитроумной системой
трансмиссии к колесам; была лодка, в которой весла были заменены
пропеллером, вращаемым двумя лодочниками, мосты, в которых
настил покоился не на сваях, а плавал на бурдюках с воздухом, -
Даттам услышал, что варвары переправлялись через реки на мехах,
и попытался рассчитать количество воздуха и выдерживаемый им
вес; было изображение вечного двигателя со ртутью в семи
подвешенных к колесу мешочках - этот двигатель Даттам срисовал с
манускрипта в Небесной Книге, но двигатель не работал. Была там
и осадная башня с движущимися лестницами-платформами, которые
сами поднимали солдат кверху. Эту башню Даттам придумал сам.
   Больше всего было набросков касательно машины для откачки воды
из глубоких штолен. Арравет часто говорил о том, что такая
машина ему очень нужна, потому что в стране мало железа сверху и
много - внизу. В государственных рудниках воду откачивали с
помощью древнего винта, изобретенного еще десять династий назад.
Этот винт вращает под землей слепой осел или штрафник, а люди
выливают в винт бадейки. Арравет такой винт использовать не мог.
Во-первых, это стоило бы слишком дорого, во-вторых, Арравет и
так боялся ареста, а если спустить сотню неквалифицированных
рабочих под землю, только чтобы они черпали воду - как есть
донесут!
   За два месяца до экзаменов Даттам принес Арравету модель машины
для откачки воды и показал, как та работает.

   * * *

   Несколько раз Харсома приносил к своему другу разные документы.
Требовалось совсем немного - вытравить кислотой имя или цифру, и
вписать другую, или состарить бумагу или шелк до подходящего
возраста. Даттам с досадой спросил:
   - Почему ты не просишь об этом Арфарру? Он знает химию куда
лучше меня!
   - Арфарра прекрасный человек, - ответил Харсома, - но он
способен с этакой бумагой отправиться прямо к "желтым курткам",
да еще и будет всю жизнь гордится своей верностью правопорядку.

   * * *

   За месяц до выпускных экзаменов надежный гость передал Даттаму
письмо от дяди. Отец Даттама умер, и было много хлопот с
виноградником, купленным в Нижнем Городе на имя жены. Харсома
выхлопотал Даттаму отпуск, и тот поехал в Варнарайн, но к его
приезду все уже уладили.
   В эту поездку даже Даттам увидел, что влияние Рехетты сильно
выросло. Так получилось, что он единственный из старшин цехов
осмелился сцепиться со сворой наследника, и от этого имя его
гремело весьма широко. Строгостью своей жизни он вызывал
почитание народа, чем и пользовался для нападок на вышестоящие
власти. Алтари патрона цеха, небесного кузнеца Мереника, стали
появляться в самых разных уголках провинции.
   Несколько гулящих девиц сожгли свои наряды и стали вести святую
жизнь из-за проповедей Рехетты, и в числе их была любовница
наместника; это рассердило наместника до крайности.
   В честь Даттама Рехетта устроил молебен. Закололи барана,
накормили Небесного Кузнеца запахом и огнем, оставшееся съели
сами. Даттам от имени Арравета предложил мастерам из цеха
использовать свой гравировальный станок, но те решительно
воспротивились.
   - И думать не смей об этих станках, - заявил один из мастеров.
Наш цех сейчас враждует с людьми экзарха. Если они прознают об
этих станках, они тут же навяжут их нам, чтобы испортить цену и
прогнать половину мастеров за ненадобностью.
   А дядя Даттама насупился и сказал:
   - Нынче в Варнарайне души чиновников почернели от алчности, а
зубы народа почернели от лотосовых корней. Люди наследника, как
оборотни, пьют кровь народа и сосут его мозг. В почетной охране
наместника - две тысячи головорезов, рыщут по деревням и
понуждают людей усыновлять чиновников... Луга и поля исчезают из
земельных списков, общие амбары пустеют, и народ, будучи не в
состоянии прокормиться, вынужден заниматься торговлей. Скоро в
Варнарайне не останется свободных людей. Увы, страшно подумать,
- что будет после смерти государя?
   И, взяв модель из рук Даттама, спалил ее в жертвенном костре
небесному кузнецу Меренику.
   Вечером дядя спросил племянника:
   - Говорят, в столице ты связался со скверными людьми, которые
делают деньги в обход государства?
   - Я изобретатель, - сказал Даттам, - и если выйдет так, что мои
изобретения нужны только бесам, я буду работать на бесов.

   * * *

   На следующий день Даттам пошел заверить подорожную. Казалось бы
- пустяковое дело, а чиновники в управе вдруг стали кланяться,
как болванчики, и отвели Даттама в кабинет ко второму секретарю
наместника, господину Харизу.
   Ах, какой кабинет был у господина Хариза!
   Яшма тушечницы белая, как бараний жир. Стол в золоте, на стенах
гобелены, на гобеленах красавицы, от которых рушатся царства,
перед гобеленами столик в золоте и нефрите, вино и фрукты,
черепаховая шкатулка с благовониями: все, знаете ли, совершенно
неподобающее чину и присутственному месту. Надо сказать, что
Хариз был тот самый чиновник, который много нажился на
Государевом Дне, но благодаря своей матери-колдунье избегнул
правосудия.
   Сели, стали беседовать. Хариз все знал о Даттаме: поздравил его
с успехами в учении, - будущий, как говорится, опора трона,
слуга народа, - и вдруг вынул из черепаховой шкатулки
часы-яичко.
   - Какую, - говорит, - гадость написали: будто вы эти часы
сделали в насмешку. Мол, епарх отдает деньги в рост. Часы
считают время, а он на времени наживается: и то, и другое
неправильно...
   Даттам побледнел и стал глядеть на гобелены. Говорили, будто
Хариз решает за наместника все дела, городскому судье протоколы
приносит на подпись пачками, а допрашивать любит прямо рядом с
кабинетом, за красавицами, от которых рушатся царства. А
господин Хариз взял персик и стал очищать кожицу. О слушатель!
Разве справедливый человек, когда зубы крестьян почернели от
весенних кореньев, будет есть тепличный персик?
   - А что вы, - спросил секретарь Хариз, - думаете о механизмах
вообще?
   Даттам ответил:
   - Разве можно улучшить совершенное? Государь установил
церемонии, расчислил цены, учредил цеха и села. Если бы
государству требовалось вдвое больше, скажем, фарфоровых ваз, то
людей в фарфоровом цеху было бы вдвое больше, или работали бы
они не треть дня, а две трети. Но государство заботится не о
вещах, а о людях, которые делают вещи. Если ныне удвоить
производительность труда, то куда же деть лишних рабочих?
   - Это похвально, - сказал господин Хариз, - что в таком молодом
возрасте вы думаете лишь о благе ойкумены. Я слыхал, вы
построили водоотливное колесо... А вот епарх вашего цеха и в
самом деле берет взятки. Ах, если бы такой человек, как вы, были
на его месте...
   И господин Хариз любезно протянул очищенный персик юному гостю.
Надо сказать, что никто из мира людей подслушать этого разговора
не мог. Но в левом углу на полке стояли духи-хранители; господин
Хариз побоялся оскорбить небо и потому предложил персик, что на
языке плодов значит "десять тысяч". Но Даттам был непочтителен к
богам и сказал:
   - А сколько получат мастера?
   Господин Хариз удивился:
   - Вы же сами заметили, что они больше трудиться не станут.
   - Я подумаю, - сказал Даттам.
   Тут глаза Хариза стали как дынные семечки.
   - Э, господин студент, что ж думать над очищенным персиком?
Сейчас не съешь - через час испортится.
   Даттаму делать было нечего, он съел персик и откланялся с
подорожной.
   Только ушел - из-за гобелена с красавицами вышла старуха, мать
Хариза. Цоп, - косточку от персика, бросила ее в серебряную
плошку, посмотрела и говорит:
   - В этом юноше три достоинства и один недостаток. Достоинства
таковы: душа у него - пустая: вечно будет желать, чем наполнить.
Любит число и разум: людей жалеть не будет. Таит внутри себя
беса, - вечно, стало быть, будет снаружи... . Недостаток же
один: судьба его - с Рехеттой и твоими врагами. Он в душе решил:
ты его сделаешь епархом цеха, а он тебя обманет...
   А у господина Хариза был близнец, только он сразу после родов
умер. Старуха кликнула близнеца, пошепталась с ним, стукнула в
лоб косточкой от персика:
   - В златом дворце - златой океан, в златом океане - златой
остров, на златом острове - златое дерево, на златом дереве
златые гранаты, в златом гранате - златой баран, в златом баране
- покой и изобилие... Иди к тому океану, принеси мне того
барана. А при входе предъявишь пропуск Даттама.

   * * *

   По приезда Даттама вызвал к себе начальник училища и спросил:
   - Господин студент, отчего вы отлучились накануне экзаменов?
   - Но вы мне предоставили отпуск для устройства домашних дел, -
изумился Даттам.
   Начальник училища выпучил глаза и закричал:
   - Как вы смеете такое говорить! Никакого отпуска предоставлено
не было! Самовольно покинув училище, вы лишили себя права
сдавать экзамены!
   Даттам кинулся к Харсоме. Того не было. Даттам побежал к
Арравету. Арравет принял его в гостиной: шелк, как облачная
пелена, не стены - золотая чешуя, в левом углу сейф - золотой
баран с драконьим глазом. Арравет написал письмо начальнику
училища, запечатал и отдал Даттаму:
   - Этот дурак не знал, кому чинит гадости. Успокойся, завтра же
тебя восстановят!
   Помолчал и добавил:
   - Эти негодяи, приспешники Падашны, думают, что им все
позволено. Но нельзя безнаказанно издеваться над законами судьбы
и природой человека.
   - А в чем природа человека? - спросил Даттам.
   Арравет допил вино, распустил золотой шнурок у шеи:
   - Человеку свойственно стремиться к собственности, и люди
объединились в государство затем, чтоб оно гарантировало каждому
сохранность его имущества.
   Даттам расхохотался.
   - Вы напрасно смеетесь, - сказал с досадой Арравет.
   - Это не я, - возразил Даттам, - это государь Иршахчан смеется.
   Арравет помолчал, вдруг кивнул на барана в углу:
   - Полевка - не мангуста. Наследник Падашна - не Иршахчан. Вот,
допустим, господин Хариз. Кажется - словно чародейством человек
на свободе. Но в столице чародейства давно не бывает. А на самом
деле каждый шаг его известен. И делам наследника опись готова.
   - Да, - сказал Даттам, - уж больно народ на них жалуется.
   Арравет даже рассердился:
   - Народ - это что! и уронят, и наступят... От собачьего лая гора
не обвалится... А вот что в Варнарайне берут - да не дают,
крадут - а не делятся...
   Помолчал, а потом:
   - Законы природы нельзя нарушать вообще:. А законы общества
нельзя нарушать безнаказанно. Можно долго голодать или болеть,
но потом придется выздороветь...
   Вышли в сад. Заколдованный мир: высятся стены там, где по описи
пустошь для выездки лошадей водяные орхидеи струят изысканный
аромат, на воде резной утячий домик... Даттам вздохнул и
спросил:
   - А сколько, господин Арравет, под вашим садом земли?
   Арравет ответил:
   - Вдвое больше, чем под шестидворкой. Целых полторы иршахчановых
горсти.

   * * *

   А пока Арравет и Даттам гуляли по заколдованному саду, в саду
государевом двое стражников близ златого дерева развели костерок
и принялись, чтоб не пропадало время, вощить башмаки. Вот один
из них, молодой и из деревни, обтоптал башмак, поглядел на
дерево и говорит:
   - А чего врут? В гранате, мол, баран, в баране - изобилие. Нет
тут никакого златого барана, один златой гранат.
   - Дурак, - отвечает ему тот, кто постарше, с усами, как у
креветки. Баран - это же символ.
   - Символ чего?
   - Изобилия.
   - А гранат?
   - А гранат - символ барана.
   - Не вижу я барана, - вздохнул деревенский.
   Вот они вощат башмаки и пьют вино, и вдруг деревенский как
закричит:
   - Вот он, баран!
   Однако, то был не баран, а просто соткалось из воды одноногое и
одноглазое - и - ужом по дереву. Усатый стражник онемел, а
деревенский схватился за лук и выпустил одну за другой, по
закону, три гудящие стрелы: с белой полоской, с желтой полоской,
с синей полоской. Злоумышленник вскрикнул и исчез. Подбежали -
нет никого, только валяется персиковая косточка, да пропуск в
сокровищницу, как дынная корка. Креветка подобрал этот пропуск и
вдруг говорит:
   - Да я же этого человека знаю! Как есть колдун.
   А младший пересчитал гранаты и говорит:
   - Гранаты все на месте. А вот интересно знать, можно украсть
барана без граната? Или гранат без барана?

   * * *

   Вечером Даттам вернулся к Арравету. Вошел в аллею: меж резных
окошек свет, на террасах копошатся, как муравьи на кипящем
чайнике, желтые куртки... Даттама притащили в гостиную, там все
вверх дном, сейф в виде золотого барана раскурочен, и лицо у
Арравета, как вареная тыква. Один стражник пригляделся к Даттаму
и вдруг ахнул:
   - Стойте! Это ж колдун! Хотел стащить золотой гранат с дерева
справедливости, да растаял в воздухе. Только с документом чары
ничего не смогли поделать.
   - Ага! - говорит начальник с синей тесьмой. Ясно, откуда у
хозяина столько золота, и кому этот студент таскал гранаты.
   Арравет засмеялся и говорит:
   - Ты еще передо мной поползаешь, желтая крыса. А колдовства не
бывает.
   Начальник ухмыльнулся и говорит:
   - Собирали губкой золотую воду... Стали выжимать, а она пищит:
"Мое, мое..." Откуда ж твое, когда государево?
   Размахнулся и ударил Арравета ногой в живот. Тут за стеной
закричали, - глядь, стражники волокут старшую жену конюшего, -
полосы паневы разошлись, из прически сыпятся шпильки. А за ней -
командир стражи несет восковую куклу в белом нешитом хитоне.
   Командир сел за стол и стал заполнять протокол: колдовали,
наводили порчу на наследника. Женщина заплакала:
   - Это не наследник, это соседка... Он мне изменял, - и
показывает на мужа.
   - Нарушение супружеской верности - запишем. Только шурин ваш уже
показал, что материя на кукле - с подола светлейшего
наследника...
   Арравет закричал:
   - Женщина, что ты наделала!
   Тут охранник, державший Даттама, увидел, что все заняты, и
наклонился, чтобы поднять с полу шпильку с изумрудом. А Даттам
выхватил у него с пояса кинжал, скакнул на яшмовый стол, на
подоконник, вышиб наборное стекло, и в сад, а в саду - в пруд.
Обломил камышину, нырнул под утячий домик, и сидел там до
следующей ночи, пока в сад не пустили народ посмотреть, как
карают людей, подозреваемых в богатстве. А стражники решили, что
колдун ушел по воздуху, как из государева сада.

   * * *

   Арфарры в столице не было, Харсома был во дворце, - Даттам
прокрался задами к "сорванной веточке", у которой часто бывал
Харсома. Холодный, дрожащий, в волосах - водяной орех, золотые
зрачки раздвоились, сквозь намокшее студенческое платье
проступила подкладка, синяя, как у жениха или покойника.
   - Ну, - говорит девица, - ни дать ни взять - пастушок Хой от
подводных прях.
   Она уже все знала, - заплакала, показала объявление, вынула
маринованную курицу и вино, стала потчевать. Даттам ее
совершенно не боялся. Казенные девушки хоть и обязаны
рассказывать о гостях, однако платить им за это не платят, а за
бесплатно кошку ловят не дальше печки. Разве это хорошо?
Обманывают государство, искажают связи, - ведь если нет
донесений, как узнать настроение народа?
   Даттам прочитал объявление и покачал головой:
   - Колдовство! Тоже мне, выдумают...
   Девица возразила:
   - Раз написано в докладе - - значит, правда. Не докладу же
лгать? Только это не тебя хотели сглазить, а Харсому, - ведь это
он тебе пропуск дал...
   Даттам поглядел вокруг. Уютно! Ларчики, укладки, брошенное
рукоделье. Над жаровней бегают огоньки, дымчатая кошка возится с
клубком, занавесь с белыми глициниями чуть колышется от тепла...

   - Так что же, - сообразил Даттам, - у Харсомы тоже неприятности?
Он, стало быть, не придет?
   Девица заплакала.
   - Придет, обязательно придет. Ты его совсем не знаешь. Ты
думаешь, ему я или ты нужны? Нынче во дворце заведено проводить
ночь за занавесью с белыми глициниями, вот он и хочет показать,
что такой же, как все...
   Надо сказать, что девица просто не хотела говорить Даттаму
правды: Харсома к ней ходил не только блудить, но и получать те
самые сведения, которые девица не сообщала правительству.
   Через день пришел Харсома. Девица, однако, спрятала Даттама в
резной ларь и говорит:
   - Лежи смирно, что бы над тобой ни делалось.
   Вот они с Харсомой кормят друг друга "рисовыми пальчиками", как
вдруг прибегает маленькая девочка:
   - Ой, тетя Висса! Там у соседнего колодца схватили этого,
который к тебе захаживал... Даттама...
   - Ой, - говорит девица Харсоме, - что же делать?
   А Харсома побледнел и спросил:
   - Какая стража? Желтая или со шнурами?
   Девочка говорит:
   - Со шнурами, как у вашего дяди...
   Харсома кинул девочке монетку, та ушла. А Харсома сел на ларь и,
улыбаясь, стал качать светильник так, что масло капало сквозь
резные щели.
   - Все в порядке, - казал Харсома. - Дядя мне обещал: раз колдун,
значит, убьют при попытке к бегству.
   Помолчал и добавил:
   - Так я и знал, что попадется. Вот ведь - книжники! Механизмы
делать умеют, а как до дела: еще не пошел, а уже споткнулся. И
Арфарра такой же. И такие-то умники советовали Иршахчану!
   Тут, однако, девица расстелила шелковый матрасик, забралась за
полог с глициниями, и им с Харсомой стало не до разговоров.
Когда Харсома ушел, девица вынула Даттама из ларя и говорит:
   - Ну, как ты себя чувствуешь?
   - Да, - сказал Даттам. - Мне Арфарра рассказывал про истинное
познание : исчезают слои и пелены, пропадают опоры и матицы,
остаешься ты один на один с Великим Светом... Вот я, кажется,
понял, что значит, без опоры, без матицы, один на один с Великим
Светом.
   Свесил голову и добавил:
   - И умирать не хочется, и жить тошно...
   - Да за что ж ты ему так опасен? - полюбопытствовала девица.
   Даттам промолчал, а сам вспомнил документы, которые подделывал
по просьбе Харсомы. Да еще Даттам мог показать, что это Харсома
свел его с богачом Арраветом...
   Утром Даттам встал: девица укладывает узлы, на столе - палочки
для гадания, рядом в черненой плошке - бульон с желтыми
глазками.
   - Поешь на дорожку, - говорит девица.
   - Это из чего сварено? - говорит Даттам.
   - Это, - говорит девица, - меня мать учила, как человека хитрым
сделать.
   Даттам пригляделся: а в одном из глазков свернулся каштановый
волосок, совсем как у Харсомы.
   А девица продолжала:
   - Мне сегодня ночью Золотой Государь приснился. Говорит: брось
все и иди с Даттамом в Иниссу, в деревню к бабке. Суп - супом, а
без подорожной и один ты у третьей заставы сгинешь.
   Даттам доел суп, посмотрел на нее и подумал:
   "Верно, Харсома - большое дерево, что ты не хочешь стоять под
ним во время грозы."
   До Иниссы дошли через месяц. Была весна: ночи усыпаны звездами,
земля - цветами. Ручьи шелестят, деревья в зеленом пуху,
плещутся в небе реки. Крестьяне пляшут у костров, ставят алтари
государю и селу, и восходит колос, как храм, отстроенный с
каждой весной.
   У Даттама сердце обросло кожурой, он научился обманывать людей -
особенно крестьян. Про крестьян он думал так: царство мертвых,
еда для чиновников. За сколько времени постигнешь книгу - это
зависит от тебя, а за сколько дней созреет зерно - от тебя не
зависит. Механизм можно улучшить, а строение зерна неизменно,
как планировка управ. Вот крестьянин и привыкает быть как зерно,
разве что портится от голода и порой пишет доносы небесным
чиновникам, именуя их молитвами.
   Даттам пожил в Иниссе неделю, семья девицы к нему пригляделась:
   - Ну что ж, работящий, дюжий. Кто возьмет в жены "сорванную
веточку", как не тот, у кого и пест сломался, и ступка
исчезла...
   На восьмой день девица с Даттамом работали в саду, обирали с
персика лишние цветки, чтоб плоды были крупнее: он на земле, а
она - на дереве. Девица говорит:
   - В третьем правом доме сын умер, - если хочешь, они тебя сыном
запишут.
   Даттам усмехнулся и сказал:
   - Чиновником я быть не могу , а крестьянином - не хочу.
   - Если это из-за меня, - говорит девица, - так у меня сестренка
есть, непорченная.
   - Нет, - говорит Даттам, - это из-за меня.
   - Ну что ж, - говорит девица, а сама плачет, - отшельники тоже
мудрые люди.
   - В отшельники, - говорит Даттам, - уходят те, кто танцевать не
умеет, а говорит - пол кривой.
   Тут девушка рассердилась.
   - Ах ты, умник! Я вот стою на дереве, хоть и на нижней ветке, а
ты у корней. Если ты такой умник, смани меня вниз.
   Даттам сел на землю и говорит:
   - Вниз я тебя заманить не могу, а вверх - пожалуй, попробую.
   Девушка слезла, подбоченилась и говорит:
   - Ну, попробуй!
   А Даттам смеется:
   - Вот я тебя вниз и заманил, чего тебе еще надо.
   - Да, - вздохнула девушка, - накормила я тебя на свою беду, стал
ты как Харсома... И куда ж ты пойдешь?
   - В Варнарайн, - говорит Даттам, - в родной цех. А там -
посмотрим.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.2052 сек.