Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Боевики

Морис Симашко. - В черных песках

Скачать Морис Симашко. - В черных песках

                    Дорогой памяти Бориса Андреевича Лавренева

                               Пощади мое сердце
                               И волю мою укрепи
                               Потому что мне снятся костры
                               Эти кони истлели,
                               И сны эти очень стары
                               Почему же мне снова приснились.
                               Нет, это сны революции!
                                          Вл Луговской

ГЛАВА ПЕРВАЯ

     Комиссар  Савицкий  задумчиво  смотрел  в мерцавшую ночными  светляками
пустыню. Восемь дней и ночей по плоским  такырам и сыпучим  барханам  гнался
отряд  за бандой.  Сегодня  ночью ее  остатки  укрылись  за  стенами  старой
крепости. Особый отряд атаковал  ее на рассвете  вместе с колючим  ветром --
"афганцем".  Ворвавшись туда, увидели только стреляные гильзы  да  несколько
трупов. Кровавого Шамурад-хана среди них не было. Главарь белобасмачей исчез
вместе  со своим  помощником  -- жандармским  приставом Дудниковым. Обыскали
каждый могильник, каждый  сухой кустик,  но никого не  нашли. Ровный упругий
ветер пустыни быстро засыпал гильзы и трупы...
     К вечеру "афганец" стих. Расставив секреты, отряд спал. Измученные кони
всхрапывали у древней стены.
     Комиссару  не  спалось.  Нервное  напряжение  последних  дней и  глухой
клокочущий кашель  вызвали болезненную бессонницу.  Не  давала  покоя мысль:
куда мог  деться Шамурад-хан? Но пустыня после  песчаной бури дышала легко и
спокойно.  Вид  темных  крепостных  стен на  фоне  мягкого  бархатного  неба
успокаивал и заставлял думать о чем-то неведомом, давно минувшем.
     -- Шел бы спать, Григорий.
     Комиссар  оторвался от своих мыслей  и повернулся к часовому. Плечистый
сормовец Телешов называл его по старой партийной кличке, под какой знали его
на заводе. А настоящее-то его имя -- Николай.
     Внизу, в покинутом разрушенном ауле, залаяла собака.
     -- Бедно тоже живут тут.. -- Телешов ткнул в темноту спрятанной в рукав
самокруткой. -- Я думал, хуже, чем у нас, в Нижегородской, не найдется голи.
А тут два барана да штаны -- хозяин..
     Комиссар молчал. Телешов уперся  сапогом в отколовшийся  кусок стены, и
тот мягко покатился вниз,  в темноту. Не успел  затихнуть  шорох от падающей
глины, как оба  насторожились. Возле большого  могильника, где  сложены были
боеприпасы, послышался неясный шум. Крепость  охранялась со  всех сторон,  и
никого чужого здесь быть не могло...
     Над могильником поднялся кто-то  в мохнатой шапке и  неслышными  шагами
двинулся в сторону, на мгновение остановился, потом направился прямо к ним.
     --  Стой! --  негромко  приказал  Телешов и  щелкнул затвором карабина.
Человек остановился в трех шагах...
     Комиссар зажег спичку. На него в упор смотрели черные немигающие глаза.
Космы  темной  бараньей  папахи  свисали  на  лоб  и  узкие  точеные  скулы.
Неизвестный стоял спокойно и ждал. Когда загорелась вторая спичка, он что-то
коротко сказал. Комиссар уловил имя Шаму-рад-хана.
     -- Вот что, Степан: разбуди Рахимова, пусть с ним поговорит!..
     Пока часовой ходил, ночной гость стоял как изваяние и смотрел куда-то в
степь. Комиссара встревожил этот взгляд, и он правой  рукой нащупал рукоятку
нагана.
     Подошел  взводный Рахимов  с фонарем. Комиссар внимательно  разглядывал
гостя.  Это был молодой туркмен, лет  двадцати.  Худое бесстрастное лицо его
ничего  не выражало. Такими же  бесстрастными  и  холодными  были  глаза. Он
смотрел прямо, не мигая.
     Рахимов о  чем-то спросил у него вполголоса. Тот, как бы нехотя, что-то
ответил.
     --  Говорит, нет Шамурад-хана, бежал. А  сам  в  наш отряд  хочет... --
перевел Рахимов. Пока он говорил, гость настороженно смотрел на него.
     -- Спроси его, как он попал в крепость, -- сказал комиссар.
     Гость, ничего не  ответив, повернулся  и  пошел к  могильнику.  Телешов
хотел его остановить, но комиссар сделал знак рукой и пошел за неизвестным.
     В отряде  уже никто  не спал. Группа бойцов собралась возле могильника.
Командир Пельтинь,  высокий сухощавый латыш с рукой на  свежей перевязи, как
всегда,  молчал  и  угрюмо  смотрел  на  гостя.  Тот  уверенными  движениями
разбрасывал  сухой  бурьян  у  края  древней  полуразрушенной ниши. Под  ним
оказался узкий глубокий проход. Гость прыгнул туда и исчез в темной впадине.
Бойцы переглянулись. Комиссар шагнул вперед.
     -- Давай я раньше!.. --  сказал Рахимов и, взяв фонарь в одну, а маузер
в  другую руку, полез  вниз.  Вслед за  ним  спрыгнул  сменившийся  с  поста
Телешов. Последним в темную дыру спустился комиссар.
     Вниз вели неровные каменные ступени. Комиссар насчитал их уже двести, а
конца  спуска не  было видно. Но вот  он кончился. Теперь они шли по ровной,
выложенной   плоским   желтым  кирпичом   галерее.   Временами   приходилось
нагибаться.  Вскоре  начался подъем,  и  минут через  пять  они оказались  в
большой пещере. Перебравшись через  камни,  которыми был засыпан вход в нее,
вышли к подножию скалы.
     Крепость темным  пятном выделялась на фоне пустыни. Рахимов осмотрелся,
потом несколько раз поднял и опустил фонарь. Из крепости ответили тем же.
     -- А где же этот парень? -- спросил комиссар.
     -- Вот... только был сейчас...
     Телешов растерянно оглядывался и разводил руками.
     -- Эй, джигит! -- позвал Рахимов.
     Никто не отозвался. Комиссар  озабоченно покачал головой, оглянулся  на
пещеру, и они медленно пошли  к  крепости. Пройдя полдороги,  комиссар вдруг
снова увидел молодого туркмена, который спокойно шел рядом с ним.
     -- Фу-ты черт! -- выругался с сердцем Телешов. -- Откуда это ты взялся?
     Рахимов спросил по-туркменски. Тот что-то ответил.
     -- Говорит, все время там стоял, -- перевел Рахимов.
     -- А почему не откликался?
     -- Молчит...
     Командир  развернул   карту.  Положение  стало  ясным.   Шамурад-хан  с
тремя-четырьмя ближайшими приспешниками ушел  по подземному  ходу, прорытому
еще во времена Сасанидов. Путь в горы был для него открыт.
     Покамест  командование  отряда  совещалось, молодой туркмен  безучастно
стоял  в стороне. Перебросившись с ним несколькими  фразами, Рахимов сказал,
что он назвался Чары  Эсеном, чабаном. Знает он  ход под  землей потому, что
жил в этом ауле, возле крепости. Почему хочет в отряд, не говорит.
     --  Что ж, возьмем его?  --  спросил  комиссар.  Рахимов  пожал плечами
Командир молчал.
     -- Утро вечера мудренее  -- подвел  итог Телешов.  Отряд спал.  Телешов
предложил Чары лечь на солому рядом с ним, но туркмен отошел в сторону и сел
у стены. Часовому было приказано присматривать за ним.
     Утром Телешов, как  будто все  уже было  решено, подошел  к командиру и
спросил,  какую лошадь  выделить  новичку.  Командир  кивнул  на тонконогого
красавца гнедого, захваченного вчера у  басмачей  Телешов подвел коня к Чары
Эсену  и  сунул  ему  в  руку  уздечку.  Тот  принялся  подтягивать  высокое
туркменское седло, но, заметив серпообразную метку на ухе коня, опустил руку
и отошел.
     -- Что, конь не нравится9 -- строго спросил Телешов. Новичок молчал.
     -- Эх, хорош конек!..
     Телешов  потрепал  гнедого по  шее и неожиданно вскочил  в  седло. Конь
сразу заплясал под ним.
     Через полчаса отряд на рысях  выходил  из крепости.  В  последней  паре
первого взвода среди желтых  кожанок и серых буденовок  особистов выделялись
черный  тель-пек 1  и перевязанный  платком красный полосатый халат. Молодой
туркмен ровно  и  привычно сидел на кауром  иноходце. Бойцы  подшучивали над
Телешовым,  не привыкшим к туркменскому  седлу. Чары Эсен  не захотел  взять
даже седло с гнедого.
     Когда  проезжали  через  развалины  аула,  взводный  Рахимов  попытался
заговорить  с  новичком.  Он  что-то  спросил, указывая на  размытые дождями
рухнувшие ду-валы селения. Но тот молчал, как глухой.
     --  Ишь ты,  бирюк!.. --  сказал кто-то  неодобрительно.  Новичок обвел
смотревших на него кавалеристов холодным недобрым взглядом.

     ---------------------------------------------------------------
     1 Тельпек-- туркменская папаха.


     К полудню  третьего дня подъехали к полотну  железной дороги и свернули
влево.  Тут,  на  маленьком,  разбитом  снарядами   полустанке,  размещалась
основная база отряда.
     Откатываясь  под  ударами  Закаспийского  фронта к  морю,  белая  армия
разваливалась по дороге.  От нее  откалывались крупные и мелкие банды. Часть
их  ушла  за горы  через границу,  другая  объединилась с отрядами басмачей,
которыми командовали местные феодалы. Для борьбы с белобасмаческими бандами,
связанными  с заграницей и ставшими  серьезной  угрозой, выделили  несколько
кавалерийских  отрядов  особого  назначения.  Отряду,   которым   командовал
Пельтинь, было поручено разгромить крупную басмаческую группу и во что бы то
ни  стало   захватить   главаря  --  поручика   белой  армии  Ильясова,  или
Шамурад-хана,  как звали его в этих местах  Но Шамурад-хану удалось  уйти, и
бойцы вернулись на базу угрюмые и злые В отряде знали, что не пройдет и двух
недель, как снова начнутся бандитские налеты на полустанки, поезда и селения
у подножия гор,  жителям которых не мог простить  кровавый хан захвата своих
бесчисленных стад.
     Сразу  по  возвращении  новичку  выдали  новое обмундирование:  широкие
кавалерийские  галифе,  гимнастерку, кожанку  и остроконечную буденовку. Все
это взводный Рахимов положил  перед  Чары Эсеном, или Эсеновым, как записали
его в списки отряда Новичок  ничего не говорил и переодеваться не собирался.
Только когда взводный  коротко пригрозил, что ему придется  уйти из  отряда,
если  не  наденет  обмундирования,  Чары  Эсен  пошел  за  насыпь  и  быстро
переоделся там.
     -- Вот теперь кавалерист как следует!.. -- попробовал кто-то подбодрить
его, но тут же осекся под сумрачным, тяжелым взглядом новичка.
     В  отряде  было  четверо туркмен.  Каждый  из  них  по-своему отнесся к
новичку.    Взводный    Рахимов,   серьезный   и    рассудительный   рабочий
Кизыл-Арватских железнодорожных мастерских, казалось, не замечал Эсенова. Он
никогда не  смотрел  в его сторону, не делал ему никаких замечаний. Если тот
ошибался,  взводный подходил,  молча показывал, что нужно делать,  и  Эсенов
повторял прием. Этим ограничивались их отношения.
     Два  брата  Оразовы,  лихие конники бывшей "дикой" дивизии, брошенные в
семнадцатом году Корниловым на красный Питер и распропагандированные в пути,
относились к новенькому немного свысока. За их спиной было три года  мировой
и пять фронтов гражданской войн. Они по справедливости считали, что ничего в
своей жизни  не видавший чабан из пустыни должен  ловить каждое их слово. Но
Эсенов  выказывал  к  обоим  презрительное  равнодушие,  и  они  сами  скоро
перестали обращать на него внимание.
     Правда, на пятый день пребывания в отряде, после каких-то шутливых слов
одного из братьев, новичок вдруг побелел от гнева, потряс карабином и злобно
выкрикнул что-то. Произошло это на плацу за полустанком. Оба брата сразу  же
подобрали поводья и отъехали от него.
     -- Что там случилось у вас? -- спросил комиссар. Младший брат посмотрел
на старшего. Тот покачал головой.
     -- Что он кричал? -- строго повторил комиссар.
     -- Не любит он всех в отряде... И нас еще больше не любит... -- ответил
он наконец.
     Сколько ни допытывался комиссар, о чем  кричал новичок,  братья  только
вздыхали и молчали.
     И  лишь четвертый  туркмен,  разбитной  красноводский  грузчик-йомуд  1
Мамедов, сразу же резко враждебно отнесся к новичку. Он и не  скрывал  своих
чувств. Уже на второй  день явился он к комиссару  и заявил, что если  они с
командиром хотят гибели отряда, то пусть держат змею под халатом.
     -- Он басмач, враг! -- кричал Мамедов. -- В этих местах все люди такие.
Им старую уздечку нельзя доверить. Из них один только и есть хороший человек
-- Ра-химов...
     Когда Мамедов видел  Эсенова  на плацу, он дрожал от ярости, готов  был
броситься на новичка,  и  только  авторитет командира и комиссара  удерживал
его.
     Комиссар решил поговорить с Рахимовым.
     -- Правильно говорят о нем! -- подтвердил взводный. -- Не любит он нас,
ненавидит...
     -- Так что же делать? -- спросил комиссар.
     -- Ничего не делать... Пусть живет, служит... Рахимов явно уклонялся от
разговора  на эту тему.  Неожиданную поддержку получил  новичок  со  стороны
командира  Пельтиня.  Суровый  латыш,  послушав  разговоры о  подозрительном
поведении нового бойца, вдруг коротко бросил:

     ---------------------------------------------------------------
     Й о м у д ы -- одно из туркменских племен

     -- Прекратить!
     Бойцы  удивленно переглянулись. Командир Пельтинь  мог произнести  одно
слово за целую неделю. А с такими словами считаются.
     Потянулись однообразные дни учебы.  На рассвете -- побудка. До обеда --
занятия на плацу. После обеда -- стрельбы и политчас.
     Ездил и стрелял новичок хорошо. Уже на втором занятии он точно выполнял
все  сложные кавалерийские  команды. Как-то на плацу к Телешову подъехал его
старый приятель по Сормову взводный Димакин. Они несколько  минут наблюдали,
как Чары Эсенов в очередь рубит лозу.
     -- Уж больно у него  выправка гвардейская... -- сказал как бы невзначай
Димакин.
     Телешов нахмурился -- он как раз подумал об этом.
     -- Я в  семнадцатом в Питере одного котика зацепил, --  продолжал между
тем Димакин. -- Сверху армя-чишко. Бороденка, лапти, как полагается: мужичок
с рынка.  Только гнуться никак не может, прям уж  очень. И смотрю: лапоть-то
лапоть,  а  ногу  не  сгибает и  на  всю ступню  ставит.  Я сам  когда-то  в
лейб-гвардии был... Вот я спереди зашел, вытянулся перед ним и  -- парадным.
Он от неожиданности -- раз руку к голове: позабыл, что без погончиков...
     Телешов угрюмо слушал. Отъезжая,  они с  Дима-киным перехватили  полный
ненависти взгляд,  каким  смотрел  на новичка  Мамедов. Заметив, что за  ним
наблюдают, Мамедов выругался и, огрев коня камчой, ускакал с плаца.
     Особый отряд  был  интернациональным. Основу  его составляли сормовичи.
Кроме них в отряде  были мадьяры, чехи, татары, два австрийца и один китаец.
Людям рабочим,  им не нужно было  особенно хорошо  знать русский язык, чтобы
понять, о чем говорил комиссар на политзанятиях.
     Чары  Эсенов на  политзанятиях сидел неподвижно,  глядя в  одну  точку,
иногда закрывал глаза, будто засыпал. Но комиссар угадывал, что он не спит.
     -- Ты бы  переводил ему  понемногу, поговорил бы с ним...  -- предложил
комиссар Рахимову.
     -- Не надо, -- ответил тот и поспешно добавил: -- Ему не это  нужно, он
не хочет слушать...
     Комиссар  старался   разгадать  новичка,  понять   странные  отношения,
установившиеся между ним и Рахи-мовым, братьями  Оразовыми, Мамедовым, но не
мог. Среди русских все было как-то проще.
     Не прошло и полумесяца, как в одну из темных ночей была вырезана охрана
соседней  небольшой станции. Просидевший всю ночь  в сухом заброшенном арыке
стрелочник   рассказал,   что   среди   басмачей  он  видел   двух   русских
белогвардейцев и Шамурад-хана.
     Когда командиру докладывали об этом, Димакин  тронул комиссара за рукав
и  показал глазами на Эсе-нова. Неизвестно откуда взявшийся в эту минуту, он
настороженно  стоял  у  стены  полустанка. Заметив взгляд комиссара,  Эсенов
спокойно повернулся и пошел к конюшням.
     -- Провалиться мне, если этот  парень не понимает по-русски,  -- сказал
Димакин.
     Вскоре отряд на  рысях  шел вдоль  линии. Через четыре часа  подошли  к
разбитой  станции. Мрачно  чернели остовы  обгоревших домов.  Возле  полотна
лежали  рядышком  прикрытые  брезентом трупы.  Бойцы помрачнели,  а  новичок
равнодушно проехал мимо... Отсюда  свернули налево, в пустыню.  Вчера только
прошел дождь, и  следы сотни  басмаческих коней оставили четкие отпечатки на
серой глине такыра.
     До  вечера прошли километров  тридцать Привал сделали у  самой  границы
песков.
     Костров  не зажигали.  Молча жевали  сухари и  курили,  прикрыв огоньки
полами шинелей. Спали на холодном песке. Кожанки и шинели не могли укрыть от
осеннего сырого ветра, и бойцы жались друг к другу.
     Комиссару  снова не спалось. Он  лежал на спине и смотрел  в  звездное,
освободившееся на ночь от туманов небо. И то ли снится командиру, то ли нет,
но  он ясно видит  свою комнату  в Канавине,  где  он жил,  бежав из  омской
пересыльной  тюрьмы.   В  комнате  собрались  Димакин,   Телешов  и  другие,
называвшие его  "товарищ Григорий". Распахнулась вдруг дверь, ветром  задуло
лампу, а Телешов,  почему-то  уже в кожанке,  с маузером на  боку, осторожно
трясет его за плечо...
     -- Вставай, Григорий, дело есть! Комиссар сразу встал на ноги.
     -- Что случилось?!
     --  Новенький   исчез...  --   вполголоса  сообщил  Телешов.  Разбудили
командира, обошли часовых. Никто из них
     не видел Чары Эсенова. Конь его стоял среди других со
     спутанными ногами.
     -- Что ж, утром разберемся.. -- сказал комиссар.
     На всякий  случай  усилили  охрану и легли  спать.  Уже под утро, перед
самым  рассветом, Телешов  снова разбудил  комиссара и  сообщил, что новичок
вернулся. Сделали  вид, что никто ничего не заметил, и на заре Эсенов  занял
свое место в строю.
     В этот же день произошла первая стычка с басмачами. Засада Шамурад-хана
неожиданно обстреляла разведку отряда. На следующий день завязался настоящий
бой.  Засев за  дувалами возле одного  из колодцев,  басмачи  открыли частый
ружейный и пулеметный огонь  по наступающему отряду.  Кавалеристы спешились.
Появились первые раненые.
     Задача  была  ясна. Нужно было охватить  противника  с фланга, замкнуть
кольцо и постараться никого из него не выпустить. Но Шамурад-хан поставил на
флангах два пулемета. Кроме того, он  выслал по  обе стороны в пески мелкие,
по  три-четыре человека,  группы, которые тревожили наступающих и сообщали о
малейшем их передвижении. Шамурад-хану во  что бы  то  ни стало  нужно  было
задержать особый отряд,  пока не будут угнаны к  дальним колодцам  в пустыню
захваченные  им  стада.  Именно там  решил  создать  он  основную  базу  для
беспощадной, жестокой войны с новой властью.
     В самый разгар боя  Димакин, лежавший в цепи рядом с комиссаром, указал
ему на  новичка.  Тот неотрывно глядел в  сторону неприятеля. Вдруг он начал
проявлять беспокойство, то поднимал,  то опускал голову, потом встал во весь
рост,  снова  лег и,  ухватившись за бинокль Телешова, потянул  его к  себе.
Телешов  отдал  ему  бинокль, и  Эсенов стал разглядывать  ближайший бархан,
который со стороны басмачей  господствовал  над местностью. И комиссар начал
наблюдать  за барханом. Он увидел, что там тоже мелькнул зайчик бинокля и на
мгновение приподнялась голова в белом тельпеке. Еще  кто-то в  цепи, видимо,
заметил  это,  потому  что  в  ту же минуту  над  вершиной  бархана взвилось
несколько струек песка от ударившихся туда пуль.
     Медленно,  но  упорно продвигались вперед  особисты,  оставляя в  песке
длинные взрытые полосы. Песок лез  в глаза,  рот, уши, набивался в карманы и
сапоги.  Часа  через  два Шамурад-хан понял, что  колодец ему  до вечера  не
удержать.  Оставив  небольшой  заслон, он начал быстро  уходить к северу,  в
глубь песков. Басмаческий заслон был немедленно сбит, и к вечеру отряд начал
догонять банду. Ночью при проверке боеприпасов выяснилось, что Эсенов в этот
день не сделал ни одного выстрела...
     Весь  следующий день продолжалась погоня. Кони  еле вытаскивали ноги из
сыпучего  уплывающего  песка.  Если  бы  не  прошедший  накануне  дождь,  то
двигаться здесь вообще было бы невозможно.
     Басмачи  явно нервничали. Они  бросались то вправо,  то влево, стремясь
отвлечь отряд  от огромной  овечьей отары, которую  они угоняли в  пески. Но
следы овец замести было невозможно.
     Наутро третьего дня услышали  далекую  стрельбу.  Она продолжалась часа
полтора.  Подъехав  к  небольшому  такыру,  бойцы  остановились,  пораженные
страшным, невиданным зрелищем. Трупы многих тысяч овец устилали поле чуть ли
не до самого горизонта. Кое-где слышались  еще предсмертные овечьи крики. То
один,  то  другой жирный курдючный  баран  начинал вдруг биться на  земле  в
предсмертной агонии. Видя, что овец не угнать, басмачи уничтожили всю отару.
Вместе с овцами они перестреляли чабанов. Люди лежали среди овец лицом вниз.
По окровавленному полю  бегали озверевшие лохматые  овчарки  с  обрубленными
ушами...
     Дальше  следы басмачей  дробились.  Разделившись  на мелкие отряды, они
разъехались в разные стороны, чтобы  через несколько дней вновь собраться на
каком-нибудь из дальних  колодцев.  Операция снова  не удалась.  Шамурад-хан
накапливал силы и не рисковал вступать в открытый бой.
     Еще  один  раз пропадал  ночью Чары  Эсенов. Случилось  это на обратном
пути, во время ночевки  у заброшенного колодца. Так же, как и в прошлый раз,
он ушел, когда все легли спать. Часовые его не видели. Не видели они и того,
как  ушел вслед за ним  Мамедов. Часа через два новичок  вернулся. А Мамедов
пришел только на рассвете, обозленный до крайности.
     Утром Димакин решил переговорить с комиссаром.
     -- Бойцы недовольны, Григорий. Больно уж  носимся мы с этим!.. -- хмуро
сказал он, кивнув в сторону Чары Эсенова.
     Комиссар долго смотрел на новичка.
     -- Не то слово выбрал, Димакин, -- сказал он наконец. --  Здесь тебе не
Сормово, где все уже давно ясно...
     -- Восточную политику ведешь! -- усмехнулся Димакин.
     -- Что ж, политику...  Это ты более подходящее слово нашел, -- серьезно
ответил комиссар.
     На  этот  раз  передышка  была еще  короче.  Уже  через  два дня  после
возвращения отряда на базу пришло  сообщение о нападении басмачей на большой
аул, в предгорьях. На  следующий  день был обстрелян красноармейский обоз. А
еще через два дня басмачи крупными силами напали на соседнюю станцию.
     Предупрежденные   о   приближении   Шамурад-хана,   путейцы   и   бойцы
железнодорожной охраны  укрылись  за насыпью и целый день  отстреливались от
басмачей. К вечеру  "кукушка" подвезла два вагона  особистов, и  банда снова
рассыпалась по пескам.
     Ясно  было,  что Шамурад-хан  затевает большую  операцию.  В предгорных
аулах  появились его агитаторы, которые призывали  к священной войне  против
русских.  Когда один  старик спросил,  почему же в  отряде Шамурад-хана есть
русские казаки, ему прострелили голову.
     На  совете  командиров и  партийцев отряда решено  было отойти  к аулу,
который разграбил Шамурад-хан, и вести оттуда разведку.
     Половина кибиток в ауле была сожжена. Шамурад-хан приказал мобилизовать
здесь  для  пополнения своих  сил сотню  джигитов. Но большинство  юношей из
аула, узнав об этом, ушли в горы. Тогда  басмачи сожгли их жилища и перебили
всех родственников.
     Отряд  расположился  в  старых  байских  конюшнях  на   окраине   аула.
Оставшиеся  в живых жители испуганно шарахались в сторону,  когда кто-нибудь
из  бойцов  отряда заговаривал  с ними. Шамурад-хан предупредил, что  головы
полетят  с плеч за разговоры с  красными.  Мрачными ходили по  аулу Рахимов,
братья  Оразовы, Мамедов.  А новичок  спокойно смотрел на трупы и обожженные
камни. Лицо его по-прежнему было бесстрастным.
     Нетрудно было заметить, что Чары Эсенова в ауле знают. Жители  смотрели
на него не то со страхом, не то с тайным почтением.
     Под вечер  следующего  дня, во время чистки коней, к  Телешову подлетел
Мамедов и зашептал что-то на ухо, указывая камчой в сторону гор.
     -- Ты не ошибся? -- спросил Телешов.
     -- Не ошибся,  --  загорячился  Мамедов.  -- Он  с  обеда  собирался...
Карабин проверял. Подпруги затягивал. Я давно за ним смотрю!..
     По приказанию комиссара, Димакин,  Телешов и Мамедов  выехали из аула и
поскакали  к  горам.  Когда поднялись  на  первый пригорок, Мамедов  показал
вперед. В наступивших сумерках ясно был виден всадник, двигавшийся спокойной
рысью вдоль ущелья. Подтянули поводья и поскакали вслед за ним. Когда  стали
нагонять его, Димакин придержал коня  и сделал предупредительный знак рукой.
Поехали тоже рысью, держались в полукилометре от Чары Эсенова. Луна вставала
за их спиной, и он был виден как на ладони.
     Так  двигались  часа  полтора.  Вдруг на  одном  из  пригорков  всадник
остановился.  Замерли  и  особисты. Слышался лишь далекий шакалий плач. Чары
Эсенов в остроконечной буденовке отчетливо выделялся на пригорке.
     Вдали послышался  мерный стук копыт. Приближался еще один  всадник.  Он
так  близко проехал мимо застывших у подножия скалы особистов, что  они ясно
видели его лицо под космами  белого как  снег тельпека.  Шагах в тридцати от
них  он сбросил с плеч чопан 1, вытянулся на стременах и тихо свистнул. Чары
Эсенов съехал с пригорка и приблизился к нему. Они, не слезая с коней, стали
о чем-то говорить.
     Когда Чары Эсенов  кончил разговор с неизвестным всадником и они начали
разъезжаться, Мамедов огрел камчой коня, гикнул и вылетел из засады. В ту же
секунду  грохнул выстрел. Всадник  в  белом тельпеке  стегнул  коня,  и тот,
распластавшись, как громадная птица, понес его в степь.
     -- Стой!  -- взвизгнул Мамедов и стал  посылать  вслед беглецу  одну за
другой  пули из  карабина. Под  тем был, видно, добрый конь.  Наперерез  ему
вынеслись Димакин  с Телешовым, но он легко проскочил мимо них.  Через  пять
минут уже стало  ясно, что погоня бесполезна. Неизвестный всадник растаял  в
ночной пустыне.

     ---------------------------------------------------------------
     1 Чопан-- туркменская бурка.


     Бросились назад  искать  Чары Эсенова. Объездили  все  ближайшие холмы,
прочесали  долину между  ними и, лишь когда начал  сереть  восток,  оставили
поиски.
     В  аул  вернулись, когда солнце уже  поднималось  над горизонтом. Отряд
строился повзводно возле  конюшен. На левом фланге первого  взвода  спокойно
стоял Чары Эсенов. Конь  под ним был, как всегда, вычищен, амуниция в полном
порядке... Мамедов, Димакин  и Телешов, ни слова  не говоря,  разъехались по
своим местам.
     Доложили обо всем комиссару  и командиру. Пель-тинь лишь  хмурил брови.
Савицкий задумчиво барабанил пальцами по футляру бинокля.
     -- Разменять  надо... Басмач... -- настаивал Мамедов. Димакин склонялся
к тому же мнению. Но комиссар  качал головой. Телешову с Мамедовым приказано
было не спускать глаз с новичка. Особенно во время боя.
     -- А  разменять  в  случае  чего  всегда успеем,  --  коротко  закончил
комиссар.
     Мамедов даже плюнул с досады.
     Уже  к обеду  Чары Эсенов,  или  человек, назвавшийся этим именем, стал
проявлять беспокойство. Может,  раньше  этого  и не заметили бы,  но  сейчас
бойцы неусыпно наблюдали за ним.
     С утра возле сухого арыка шли политзанятия.  Новичок сидел, как всегда,
с устремленными в  одну  точку  глазами. Когда солнце встало над головой, он
поднялся и, никого не спрашивая, пошел к конюшням.  Пройдя  за ним,  Телешов
увидел, что он седлает коня.
     После  занятий  Чары  Эсенов не  пошел  к  полевой  кухне,  где  бойцам
раздавали  обед. Он все  стоял  поблизости от  комиссара, время  от  времени
посматривая  на   восток.  Казалось,  он  чего-то  напряженно  ждет.  Когда,
пообедав, бойцы разошлись -- кто  постирать  портянки,  кто написать  письмо
родным, -- новичок еще больше заволновался. Раза два он подходил к комиссару
и, потоптавшись на месте, уходил...
     В полдень прискакал связной и доложил, что басмачи сделали налет еще на
одну станцию и  взорвали мост через широкий арык,  перерезав железнодорожное
сообщение. На станции  разграблены два эшелона. То, что  басмачи  не  успели
унести с собой, они сожгли.  Произошло это  на рассвете. Сейчас с востока, в
обхват  Шамурад-ха-на,  двинулся другой  особый  отряд. Басмачей нужно  было
взять в клещи.
     Едва завидев связного, Чары Эсенов побежал в конюшню. Еще не  было дано
сигнала тревоги, а он уже сидел в седле в полном походном снаряжении. Теперь
уже и Телешов  не сомневался, что  дело  здесь нечисто.  Новичок явно знал о
готовящемся нападении басмачей...
     На этот раз Шамурад-хану  не повезло. Попытавшись уйти с награбленным в
восточном  направлении,  он  натолкнулся  на  отряд,  авангард которого  уже
обходил басмачей  с  севера, отрезая  им  отступление  в  пустыню.  Пельтинь
двигался с запада. Два взвода под командой  Димакина заняли горный проход на
юге. Шамурад-хан заметался в кольце.
     Банду неуклонно отжимали от гор к полотну железной  дороги. Два дня шел
жестокий бой у одного из полустанков. Около двухсот басмачей разбежались или
сдались в плен. Главари с группой  верных им  людей бежали к  холмам, где  и
были окружены.
     Телешов с Мамедовым ни на  шаг не отходили  от  Чары  Эсенова. Как  и в
первом  бою,  он  за все время не выпустил  ни  одной пули и опять раза  два
просил у Телешова бинокль.
     Особую нервозность  начал проявлять Чары Эсенов, когда  стало ясно, что
Шамурад-хану вряд ли  удастся  вырваться из окружения.  Несмотря  на  частый
огонь,  который  басмачи  вели из  засад  на вершинах  холмов, он то и  дело
вскакивал  и напряженно  всматривался в даль. Он, казалось,  был уверен, что
пули басмачей его не тронут, и это еще больше укрепило подозрения Телешова.
     Во  время одной  из перебежек Телешов вдруг потерял из виду новичка. Он
начал беспокойно оглядываться и тут заметил Мамедова, который что-то кричал,
показывая  на  левый фланг  басмачей.  Телешов взглянул  туда и  оцепенел от
неожиданности. Прямо у подножия холмов он увидел человека в  буденовке.  Тот
бежал  к  басмачам,  размахивая  карабином. Приложившись к биноклю,  Телешов
узнал Чары Эсенова. В этот момент Мамедов с колена выстрелил по бегущему. Но
было уже поздно. Тот прыгнул в какой-то ров и исчез из виду...
     Вскоре остатки банды были атакованы с двух сторон. Басмачи встали из-за
камней и  подняли вверх руки. Их оказалось шестьдесят человек.  Пленные были
тут  же обезоружены и  выстроены. Рахимов  с двумя дайханами из  разоренного
аула прошел по рядам, заглядывая  каждому в лицо, Шамурад-хана среди пленных
не было. Не нашли  особисты и  нескольких его приспешников, в том числе двух
русских  и  одного  англичанина,  которые, по совершенно  точным  сведениям,
находились в банде.
     -- Где Шамурад-хан?.. -- Мамедов бросался от одного  пленного басмача к
другому. Он  встречал равнодушно тупые,  усталые взгляды.  Лишь один из них,
рябой детина со злыми глазами, коротко бросил:
     -- Нет Шамурад-хана, улетел!.. -- И насмешливо показал на небо.
     Тогда  вмешался Рахимов.  Он  приказал увести рябого и стал  по  одному
опрашивать  остальных.  В  отсутствие   рябого   пленные   стали   отвечать.
Выяснилось,  что  Шамурад-хан  приказал  держаться до  последнего,  а  сам с
группой  главарей ушел по  высохшему руслу ручья, который от холмов прорезал
долину. Рябой дал приказ усилить в этот момент огонь.
     На вопросы о перебежчике в  буденовке басмачи  ничего определенного  не
сказали.  Только один из них как будто  видел, что тот  тоже пошел  вниз  по
ручью с Шамурад-ханом...
     Группой, которая  отправилась в погоню,  командовал  сам  комиссар. Уже
через двадцать шагов на дне оврага заметили следы подков нескольких лошадей.
Проехав оврагом около двух километров, у выхода  из него  наткнулись на двух
красноармейцев соседнего  отряда.  Один  из них  был  мертв, другой оглушен.
Оглушенный  уже приходил в себя и, когда Телешов вылил  ему баклажку воды на
голову, совсем очнулся.
     Он  рассказал,  что  его с  товарищем оставили здесь  для наблюдения за
местностью. Они слезли с коней и спокойно  следили  за боем на холмах. Вдруг
из оврага выехали несколько всадников в тельпеках и  начали стрелять по ним.
Товарища  в  перестрелке  убили,  а он  успел  поймать коня  и только  хотел
вскочить в  седло, как кто-то дернул  у него повод.  Обернувшись, он  увидел
чернявого парня  в буденовке,  но повода  не  отдал.  Тогда  тот  огрел  его
прикладом по голове, и он потерял сознание...
     Следа еще некоторое время вели к северу, потом начали забирать к западу
и  наконец  повернули в  юго-западном  направлении. Шамурад-хан  явно  хотел
скрыться  в  горах.  Басмачи, видно, очень  торопились. Взрытые следы  копыт
говорили о  том, что коней  гнали  галопом.  Через  полчаса  прямо  на  пути
заметили  валяющийся бинокль. Видно, кто-то  из басмачей  уронил его, но так
спешил, что не остановился поднять...
     Еще через  час  увидели труп басмача  в тельпеке и халате. Он был  убит
выстрелом в лицо. Рядом лежал  его винчестер. Шагов через  триста наткнулись
на другой труп. Под буркой на нем виднелся офицерский мундир.
     Уже  в  предгорьях обнаружили сразу два трупа. Басмачи лежали  недалеко
друг  от  друга,  оба простреленные в грудь навылет. В  одном  из них узнали
англичанина, которого давно уже искали особисты.
     Пятый труп нашли возле ущелья.  В груди  его торчала  рукоятка  прямого
туркменского  ножа. Мамедов соскочил с коня, вырвал нож и с явным удивлением
принялся  рассматривать рукоятку. Потом он обтер  нож полой халата убитого и
спрятал его в карман... В убитом опознали ближайшего помощника Шамурад-хана.
     Дальше  следы пошли вдоль цепи гор. Показались  развалины аула и старая
полуразрушенная крепость на кургане. Следы вели прямо туда...
     Въехав  в источенные временем  ворота, увидели еще двух убитых. Один, в
красном халате, лежал лицом вниз. Другой --  это был Чары Эсенов -- лежал на
спине с двумя пулевыми отверстиями  в боку и в груди. По краям раны на груди
опалилась  гимнастерка:  выстрел был  сделан в  упор.  Глаза  были  заклеены
зеленой от наса слюной.
     Все  спешились и стояли  вокруг убитых.  Молчание  нарушил Мамедов.  Он
вынул из кармана найденный нож и положил возле Чары Эсенова.
     -- Это его нож... -- тихо сказал Мамедов и отошел в сторону.
     Телешов вдруг нагнулся, стал на колени и приложил ухо к груди Эсенова.
     --  А ведь  он,  братцы,  еще  дышит!..  -- дрогнувшим  голосом  сказал
Телешов.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0582 сек.