Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Игорь Михайлов. - Аська

Скачать Игорь Михайлов. - Аська

АСЬКА

     (лагерная трагикомедия)

     П О С В Я Щ Е Н И Е
      Ивану Алексеевичу Лихачеву -1)
     человеку феноменальной культуры
     и удивительной судьбы.
     Струятся дни. Полгода лишь осталось
     из трех тюремных лет, сужденных мне,
     и в этой неприветливой стране
     мне прозябать теперь совсем уж малость.
     Но я в обман себя не заведу,
     свою судьбу спокойно караулю:
     окончив срок, в штрафбат я попаду 2)
     и встречу предназначенную пулю.
     Случится то тринадцатым числом 3)
     (я даже долгий скучный дождь предвижу),
     и перед тем, как сдать себя на слом,
     я ни родных, ни близких не увижу...
     У повести моей судьба темна:
     дойдет ли до читателя она?
     Надежда слабая, что эти строчки, чудом
     пройдя в века сквозь тысячи преград,
     меня негаданно поставят в славный ряд
     к давно умершим дорогим мне людям...
     Ну что ж... Я тем уж счастлив должен быть,
     что вместе провели сезон в аду мы4)
     и замысел, что при тебе задумал,
     я при тебе успел и завершить...

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ К ПЕРВОЙ ЧАСТИ
     Любителям остросюжетных книг
     признаюсь сразу: в этой - первой - части
     сюжета никакого нет, к несчастью:
     в ней только крик души - протяжный крик.
     Здесь вам еще не встретится герой,
     лишь автор, всюду автор - боже мой!
     Чтоб одолеть ее, нужна отвага,
     и мой совет (дабы не дали тягу)
     за чтенье взяться сразу со второй.
     А здесь - не отступленье, но вступленье
     лирическое, нужное лишь мне
     да тем, кто склонен к грустным размышленьям
     и автору сочувствует вполне.
     Предупредил. Теперь не мучит совесть,
     и я уверенно берусь за повесть.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ, ВСТУПИТЕЛЬНАЯ ,
      где автор пытается нарисовать таежный пейзаж, вспоминает о своих
поэмах, написанных на воле, и травит еще кое-какую баланду.

     Тайга редеет. Каждый день с "горы",
     где наша расположена колонна,
     я наблюдаю рощу, где - пестры -
     в последнем блеске листья неуклонно
     проходят гамму осени: с утра
     желтея, золотея, багровея,
     под вечер все бледнее, все мертвее,
     все однотоннее они... Пора
     ветрам свирепым стынуть, леденея...
     И роща вновь теряет очертанья,
     к привычному готовясь состоянью...
     Есть в этой роще, говорят, ручей,
     беглец с Уральских гор, здесь обреченный
     от солнца прятаться, как от властей...
     Но что он мне? Я только заключенный!
     Живи я здесь хоть век - мне все равно
     того ручья увидеть не дано.
     Куда ни глянь - болото подо мною
     (охрана, бодрствующая всегда).
     Пусть наша зона числится "горою" -
     здесь тоже всюду хлюпает вода!
     Ну, скажем, скрылся ты за вахту... Что ж?
     В болотах сдохнешь - иль назад придешь.
     Как незаметна здесь людей утрата!
     Где всех упомнить, даже перечесть...
     Все чаще первая моя палата
     мне кажется "палатой номер шесть". 5)
     И только медстатистик Лихачев
     сказал бы вам, кто от чего загнулся
     и кто какой болезни приглянулся ,
     цинге ль, пеллагре ль больше всех почет...

     ...А уж на небе, зябком от морозов,
     рассвет по-мартовски голубоват и розов...
     Так где ж зима? Взаправду ль стужа стыла
     иль бредил я и стих, повременя?
     Засыпанная гарью от коптилок,
     ночная жизнь замучила меня. 6)
     И вот в медлительной тоске ночей
     свои поэмы вздумал перебрать я -
     семью, где мало взрослых сыновей,
     но первенцем в которой были "Братья". 7)
     Я их писал еще не пробужденным
     счастливцем, тщетно ищущим печаль,
     то апатичным, то неугомонным
     мальчишкою, чьей смерти мне так жаль.
     Средь давних лиц я повстречал тогда
     былых друзей, когда-то сердцу милых,
     и девушку, что в юные года
     мне много боли нежно подарила.
     Я жил своим еще тогда, вначале,
     свою лишь грусть писанием леча,
     но чувства собственные щеголяли
     в одежке с постороннего плеча.
     Те плечи очень дороги нам были, 8)
     и все ж, не тщась похитить с неба звезд,
     мы собственный костюм себе пошили -
     добротный, хоть рассчитанный на рост!
     Давно ли я, в армейские года,
     из всех поэм предпочитал "Матвея"? 9)
     И вспомнил я, жестоко сожалея,
     как счастлив и как волен был тогда,
     как безмятежно проходило лето,
     неслышными заботами согрето,
     в семье простой и милой, что без слова
     меня в себя вобрала, как родного...
     Мне вспомнилось, как море свирепело
     от ветра резкого; как все вокруг темнело,
     а в небе, позабывшем о лазури,
     метались чайки, схожие немножко
     с чаинками, когда в стакане ложкой
     разбудите вы крохотную бурю...
     И что же? Пошло покорясь натуре,
     глупец, я, видите ли, "жаждал бури",
     и были мне тогда почти несносны
     дни мирные - безбедны и бесслезны...
     И как же быстро им пришел конец!
     Теперь, приняв жестокий курс леченья,
     всем детищам своим без исключенья
     я справедливо-любящий отец...

     Могу ли я "Тетнульд" обидеть свой,
     край вечных льдов и год тридцать восьмой? 10)
     Мой милый спутник, где твоя рука?
     Ведь было бы бесстыдно, низко, нагло
     забыть, как резвая в камнях бежала Накра,
     как клокотала Местия-река...
     Болезнь ребенка, горы неурядиц
     меня отбрасывали от тетради,
     но - строчки редкие в рассветной тишине -
     вы тем дороже стали нынче мне!

     Ты ж, "Кочмас", все казался мне пятном
     на добросовестной моей работе!11)
     Прошли года, и вот - в конечном счете -
     я мягче стал в суждении своем...
     Биографы - придирчивый народ,
     но здесь смолчат, почтительны и немы:
     ведь скучноватая сия поэма
     кормила и поила целый взвод!
     Друзья мои, я вспоминаю вас,
     как - голодом и жаждою томимы -
     в издательство калининское шли мы,
     чтоб получить очередной аванс.
     В мою звезду неумолимо веря,
     вы караулили меня у двери,
     и я обманывал в тот незабвенный час
     желудки ваши, право, редкий раз!
     Уж в этот день мы наедались всласть!
     И не было вкусней, даю вам слово,
     беспутного, шального, холостого,
     чутьпенистого пива молодого,
     которое пивали мы в столовой,
     что "Волгой-Волгой" издавна звалась! 12)

     Что ж под конец мне о тебе сказать,
     заветная погибшая тетрадь,
     неконченная милая поэма? 13)
     Я в ней, грустя по дому, рассказал
     про все, чем в детстве жил я и дышал,
     про городок, где мирно вырастал,
     до кровной до своей добравшись темы,
     с тоской, пред коей даже вопли немы!
     Последних дней моих армейских верный
     всегдашний спутник, друг мой, мой близнец
     в корзинке следователя, наверно,
     нашла она безвременный конец!
     Могу ль простить одно лишь это дело
     небрежности Особого отдела?

     Мой следователь, гражданин Шиловский!
     Вы помните, спросил я как-то вас,
     как быть мне с этой темою хреновской,
     внезапно для моих раскрытой глаз?
     Ведь не смогу ж я не писать о том,
     что видел, угодив в их желтый дом?
     Ведь выберусь же я в конечном счете!
     Вы усмехнулись глупости моей:
     - "Кто побывал у нас - как на работе
     секретной служит до скончанья дней!"
     Тогда вам дикой показалась эта
     наивность желторотого юнца,
     однако психологию поэта
     вы вряд ли раскусили до конца...

     Так вот: "в медлительной тоске ночей"
     поэму лагерную я задумал.
     Но пусть рассказ мой не звучит угрюмо
     и насмерть не сразит души ничьей,
     напротив - неуверенной и зыбкой
     пускай он озарит тайгу улыбкой
     взамен нещедрых солнечных лучей.
     Вот если он сквозь лагерную зону
     на волю вырвется когда-нибудь,
     эстет скривится, может быть, резонно,
     нос норовя надменно отвернуть.
     Еще и в том покаюсь всенародно,
     что ты груба, поэма, и резка,
     и вовсе "в завиточках волоска
     ушку девическому" непригодна. 14)
     Но автор этим не смущен ничуть:
     он не берет, пускаясь в дальний путь,
     в расчет ни ангелочков, ни эстетов:
     сюда б их на денек, в болото это,
     как щеников, носишком чистым ткнуть!

     Да, "c'est la vie" - мадмуазель, месье...
     Пусть вас сюжет вульгарный не смущает,
     поскольку, как известно, битие
     сознание людей определяет...
     И вот что дико: в жизни сей беспутной
     я - вне закона, я - без прав, без сил
     сияние свободы абсолютной
     внутри себя впервые ощутил.
     Чего бояться мне? Зачем лукавить,
     черт знает что строкой бесславной славить
     и всяческую нечисть воспевать?
     Мне наплевать на лживую печать !
     Мне не к чему быть лучших строк убийцей,
     смотря предусмотрительно вперед:
     редактор ничего не убоится
     и цензор ничего не зачеркнет,
     поскольку их не будет, как не должно
     быть вообще: поскольку автор сам
     ответчик пред читателем дотошным
     и не подвластен никаким властям.
     Уравнен я отныне с графоманом -
     хоть разразись поэмой, хоть романом...

     Слова уже теснятся, рвутся с губ...
     Прости меня, читатель мой условный,
     коль буду я в суждениях не скуп
     и, так сказать, немного-много-словен.
     Да что там! Долгой немотой измучась,
     я буду просто дьявольски болтлив,
     отяжелевшей проливаясь тучей
     над почвою сухой бумажных нив.
     Смешон мне спор писателей-вольняшек:
     "Кто наш читатель?" "Пишем для кого?"
     А пишут, чтоб не сдохнуть, вот с чего,
     чтоб беспросветный быт не так был тяжек!
     До своего спасенья я вот лично
     добрался: пишется - и благодать!
     Пусть марганцовкой на листах больничных -15)
     но только бы писать, писать, писать!
     Наш брат, пытаемый и не питаемый,
     скрываясь сам в себя от всех обид,
     пустыню, остров ли необитаемый
     в рабочий кабинет преобразит!
     Да, я лишен простора в жизни сорной,
     но пусть же будет так - на зло врагам:
     поэту тесно, а словам - просторно
     (за мысли не ручаюсь, но - словам!)...





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0568 сек.