Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Леонид Андреев. - Красный смех

Скачать Леонид Андреев. - Красный смех

    ОТРЫВКИ ИЗ НАЙДЕННОЙ РУКОПИСИ

      * ЧАСТЬ 1 *

     ОТРЫВОК ПЕРВЫЙ

    ...безумие и ужас.

    Впервые   я  почувствовал  это,  когда  мы  шли  по  энской
дороге,-- шли десять часов непрерывно,  не  останавливаясь,  не
замедляя  хода,  не  подбирая упавших и оставляя их неприятелю,
который сплошными массами двигался сзади нас и через три-четыре
часа стирал следы наших ног своими ногами. Стоял зной. Не знаю,
сколько  было  градусов:  сорок,  пятьдесят  или  больше;  знаю
только,  что  он  был  непрерывен,  безнадежно-ровен  и глубок.
Солнце было так огромно, так огненно и страшно, как будто земля
приблизилась к нему и скоро сгорит в этом беспощадном  огне.  И
не смотрели глаза. Маленький, сузившийся зрачок, маленький, как
зернышко мака, тщетно искал тьмы под сенью закрытых век: солнце
пронизывало   тонкую  оболочку  и  кровавым  светом  входило  в
измученный мозг. Но все-таки так было лучше, и  я  долго,  быть
может,  несколько  часов,  шел  с закрытыми глазами, слыша, как
движется вокруг меня  толпа:  тяжелый  и  неровный  топот  ног,
людских  и  лошадиных,  скрежет  железных колес, раздавливающих
мелкий камень, чье-то  тяжелое,  надорванное  дыхание  и  сухое
чмяканье  запекшимися губами. Но слов я не слыхал. Все молчали,
как будто двигалась армия немых, и когда  ктонибудь  падал,  он
падал  молча,  и  другие  натыкались на его тело, падали, молча
поднимались и, не оглядываясь,  шли  дальше,--  как  будто  эти
немые были также глухи и слепы. Я сам несколько раз натыкался и
падал,  и  тогда  невольно открывал глаза,-- и то, что я видел,
казалось диким  вымыслом,  тяжелым  бредом  обезумевшей  земли.
Раскаленный  воздух  дрожал, и беззвучно, точно готовые потечь,
дрожали камни; и дальние  ряды  людей  на  завороте,  орудия  и
лошади  отделились  от земли и беззвучно, студенисто колыхались
-- точно не живые люди  это  шли,  а  армия  бесплотных  теней.
Огромное,  близкое,  страшное солнце на каждом стволе ружья, на
каждой   металлической   бляхе    зажгло    тысячи    маленьких
ослепительных солнц, и они отовсюду, с боков и снизу забирались
в  глаза,  огненно-белые,  острые, как концы добела раскаленных
штыков. А иссушающий, палящий  жар  проникал  в  самую  глубину
тела,  в  кости,  в  мозг,  и  чудилось  порою,  что  на плечах
покачивается не голова, а какой-то  странный  и  необыкновенный
шар, тяжелый и легкий, чужой и страшный.
    И тогда -- и тогда внезапно я вспомнил дом: уголок комнаты,
клочок  голубых обоев и запыленный нетронутый графин с водою на
моем столике -- на моем столике, у которого одна  ножка  короче
двух  других  и  под нее подложен свернутый кусочек бумаги. А в
соседней комнате, и я их не вижу, будто бы находятся жена моя и
сын. Если бы я мог кричать, я закричал бы -- так  необыкновенен
был  этот  простой  и мирный образ, этот клочок голубых обоев и
запыленный, нетронутый графин.
    Знаю, что я  остановился,  подняв  руки,  но  кто-то  сзади
толкнул меня; я быстро зашагал вперед, раздвигая толпу, куда-то
торопясь,  уже не чувствуя ни жара, ни усталости. И я долго шел
так  сквозь  бесконечные   молчаливые   ряды,   мимо   красных,
обожженных  затылков, почти касаясь бессильно опущенных горячих
штыков, когда мысль о  том,  что  же  я  делаю,  куда  иду  так
торопливо  --  остановила  меня.  Так же торопливо я повернул в
сторону,  пробился  на  простор,  перелез  какой-то   овраг   и
озабоченно  сел  на  камень,  как  будто этот шершавый, горячий
камень был целью всех моих стремлений.
    И тут впервые я почувствовал это. Я ясно  увидел,  что  эти
люди,  молчаливо  шагающие  в  солнечном блеске, омертвевшие от
усталости и зноя, качающиеся и падающие,--  что  это  безумные.
Они  не  знают,  куда они идут, они не знают, зачем это солнце,
они ничего не знают. У них не голова на плечах,  а  странные  и
страшные  шары. Вот один, как и я, торопливо пробирается сквозь
ряды и падает; вот другой, третий.  Вот  поднялась  над  толпою
голова  лошади с красными безумными глазами и широко оскаленным
ртом, только намекающим на какой-то страшный  и  необыкновенный
крик,  поднялась,  упала,  и  в  этом месте на минуту сгущается
народ,  приостанавливается,  слышны  хриплые,  глухие   голоса,
короткий   выстрел,   и  потом  снова  молчаливое,  бесконечное
движение. Уже час сижу я на этом камне, а мимо меня все идут, и
все так же дрожит земля, и воздух, и дальние  призрачные  ряды.
Меня  снова пронизывает иссушающий зной, и я уже не помню того,
что представилось мне на секунду, а мимо меня все идут, идут, и
я не понимаю, кто это. Час тому назад я был один на этом камне,
а теперь уже собралась вокруг  меня  кучка  серых  людей:  одни
лежат   и  неподвижны,  быть  может,  умерли;  другие  сидят  и
остолбенело смотрят на проходящих, как и я. У одних есть ружья,
и они похожи на солдат; другие раздеты почти догола, и кожа  на
теле  так  багрово-красна,  что  на  нее  не  хочется смотреть.
Недалеко от меня лежит кто-то голой спиной кверху. По тому, как
равнодушно уперся он  лицом  в  острый  и  горячий  камень,  по
белизне  ладони  опрокинутой руки видно, что он мертв, но спина
его красна, точно у живого, и только легкий  желтоватый  налет,
как в копченом мясе, говорит о смерти. Мне хочется отодвинуться
от  него,  но  нет  сил, и, покачиваясь, я смотрю на бесконечно
идущие,  призрачные  покачивающиеся  ряды.  По  состоянию  моей
головы я знаю, что и у меня сейчас будет солнечный удар, но жду
этого  спокойно,  как во сне, где смерть является только этапом
на пути чудесных и запутанных видений.
    И я вижу, как  из  толпы  выделяется  солдат  и  решительно
направляется  в  нашу сторону. На минуту он пропадает во рву, а
когда вылезает оттуда и снова идет, шаги его нетверды, и что-то
последнее   чувствуется   в   его   попытках    собрать    свое
разбрасывающееся  тело.  Он  идет так прямо на меня, что сквозь
тяжелую дрему, охватившую мозг, я пугаюсь и спрашиваю: --  Чего
тебе?
    Он  останавливается,  как  будто ждал только слова, и стоит
огромный, бородатый, с разорванным воротом. Ружья у  него  нет,
штаны  держатся на одной пуговице, и сквозь прореху видно белое
тело. Руки и ноги  его  разбросаны,  и  он,  видимо,  старается
собрать  их, но не может: сведет руки, и они тотчас распадутся.
-- Ты что? Ты лучше сядь,-- говорю я. Но он  стоит,  безуспешно
подбираясь, молчит и смотрит на меня. И я невольно поднимаюсь с
камня  и,  шатаясь,  смотрю  в его глаза -- и вижу в них бездну
ужаса и безумия. У всех зрачки сужены,-- а  у  него  расплылись
они  во  весь глаз: какое море огня должен видеть он сквозь эти
огромные черные окна! Быть может, мне показалось, быть может, в
его взгляде была только смерть,-- но нет, я не ошибаюсь: в этих
черных,  бездонных  зрачках,  обведенных   узеньким   оранжевым
кружком,  как у птиц, было больше, чем смерть, больше, чем ужас
смерти.
    -- Уходи! -- кричу я, отступая.-- Уходи!  И  как  будто  он
ждал  только слова -- он падает на меня, сбивая меня с ног, все
такой же огромный, разбросанный и безгласный. Я  с  содроганием
освобождаю  придавленные  ноги,  вскакиваю  и  хочу  бежать  --
куда-то в сторону от людей, в  солнечную,  безлюдную,  дрожащую
даль,  когда  слева,  на  вершине,  бухает  выстрел  и  за  ним
немедленно,  как  эхо,  два  других.  Где-то,  над  головою,  с
радостным,   многоголосым  визгом,  криком  и  воем  проносится
граната. Нас обошли!
    Нет уже  более  смертоносной  жары,  ни  этого  страха,  ни
усталости.  Мысли  мои  ясны,  представления отчетливы и резки;
когда, запыхавшись, я подбегаю к выстраивающимся рядам, я  вижу
просветлевшие,  как  будто  радостные  лица,  слышу хриплые, но
громкие голоса,  приказания,  шутки.  Солнце  точно  взобралось
выше,  чтобы  не  мешать,  потускнело,  притихло  --  и снова с
радостным  визгом,  как  ведьма,  резнула  воздух  граната.   Я
подошел.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.083 сек.