Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Проспер Мериме. - Кармен

Скачать Проспер Мериме. - Кармен

                    Всякая женщина - зло; но дважды
                                             бывает хорошей -
                           Или на ложе любви, или на смертном
                                                        одре.
                                                  Паллад.

        I

   Мне всегда казалось, что географы сами не знают, что
говорят, помещая поле битвы при Мунде в стране пунических
бастулов, близ теперешней Монды, милях в двух к северу от
Марбельи. Согласно собственным моим соображениям по поводу
текста анонимного автора "Bellum Hispaniense" и кое-каким
сведениям, почерпнутым в превосходной библиотеке герцога
Осунского, я полагал, что достопамятное место, где Цезарь в
последний раз сыграл на все против защитников республики,
следует искать в окрестностях Монтильи. Находясь в
Андалузии ранней осенью 1830 года, я совершил довольно
дальнюю поездку, чтобы разрешить еще остававшиеся у меня
сомнения. Исследование, которое я в скором времени
обнародую, окончательно убедит, я надеюсь, всех
добросовестных археологов. Пока моя диссертация еще не
разъяснила географической загадки, которая смущает всю
ученую Европу, я хочу вам рассказать небольшую повесть; она
ни в чем не предрешает интересного вопроса о местонахождении
Мунды.
   Я нанял в Кордове проводника и двух лошадей и двинулся в
поход, не имея иной поклажи, кроме "Записок" Цезаря и
нескольких рубашек. И вот однажды, скитаясь по возвышенной
части Каченской равнины, изнемогая от усталости, умирая от
жажды, сжигаемый раскаленным солнцем, я от всей души посылал
к чорту Цезаря и сыновей Помпея, как вдруг заметил поодаль
от тропинки, по которой я следовал, небольшую зеленую
лужайку, усеянную камышами и тростником. Это возвещало мне
близость источника. И действительно, когда я подъехал,
предполагаемая лужайка оказалась болотом, в котором терялся
ручей, вытекавший, по-видимому, из тесного ущелья меж двух
высоких уступов сьерры де Кабра (1). Я решил, что,
подымаясь по течению, я найду воду чище, меньше пиявок и
лягушек, и, быть может, немного тени среди утесов. При
въезде в ущелье мой конь заржал, и тотчас же ему ответил
другой конь, мне невидимый. Не успел я проехать и ста
шагов, как ущелье, вдруг расширяясь, обнаружило передо мной
как бы природный цирк, сплошь затененный высотою окружавших
его откосов. Трудно было найти место, сулящее путнику более
приятный отдых. У подножия отвесных скал ручей мчался,
кипя, и терялся в небольшом водоеме, устланном белоснежным
песком. Пять-шесть прекрасных зеленых дубов, всегда
защищенных от ветра и освежаемых ручьем, росли по берегам,
осеняя его своей густой листвой; наконец вокруг водоема
мягкая, лоснистая трава предлагала ложе, подобного которому
было бы не сыскать ни в одной харчевне на десять миль
кругом.
   Не мне принадлежала честь открытия столь красивых мест.
Там уже отдыхал какой-то человек, и, когда я появился, он,
по-видимому, спал. Разбуженный ржанием, он встал и подошел
к своему коню, который было воспользовался сном хозяина,
чтобы плотно пообедать окрестной травой. То был молодой
малый среднего роста, но по виду сильный, с мрачным и гордым
взглядом. Цвет его лица, должно быть красивый когда-то,
стал, под действием солнца, темнее его волос. Одной рукой
он взялся за недоуздок, в другой держал медный мушкетон.
Сознаюсь, что в первый миг мушкетон и свирепый облик его
обладателя меня несколько озадачили; но я перестал верить в
разбойников, постоянно про них слыша и никогда с ними не
сталкиваясь. К тому же я встречал столько честных поселян,
вооружавшихся до зубов, чтобы ехать на рынок, что вид
огнестрельного оружия не давал мне права подвергать сомнению
нравственность незнакомца. И потом, подумал я, на что ему
мои рубашки и эльзевировские "Записки"? Поэтому я
приветствовал человека с мушкетоном дружелюбным кивком и
спросил его, улыбаясь, не нарушил ли я его сон. Он молча
смерил меня взглядом от головы до ног; потом, как бы
удовлетворенный осмотром, столь же внимательно взглянул на
подъезжавшего проводника. Я видел, как тот побледнел и
остановился, выказывая явный испуг. "Дурная встреча!" -
подумал я. Но благоразумие тотчас же подсказало мне не
проявлять ни малейшего беспокойства. Я слез с лошади, велел
проводнику разнуздать ее и, опустившись на колени у ручья,
погрузил в него голову и руки; потом выпил изрядный глоток,
лежа, - ничком, как плохие воины Гедеона.
   Тем временем я наблюдал за своим проводником и за
незнакомцем. Первый приближался с видимой неохотой; второй
же как будто не замышлял против нас ничего дурного, ибо коня
он отпустил, а мушкетон, который он сперва держал наперевес,
теперь был опущен, к земле.
   Не считая нужным обижаться на недостаточное внимание
оказанное моей особе, я растянулся на траве и с
непринужденным видом спросил у человека с мушкетоном, нет ли
у него огня. В то же время я вынул портсигар. Незнакомец,
все так же молча, порылся у себя в кармане, достал огниво и
поспешил высечь для меня огонь.
   - Бесспорно, он делался общительнее; ибо сел против меня,
не расставаясь, однако же, с оружием. Закурив, я выбрал
лучшую из остававшихся у меня сигар и спросил его, курит ли
он.
   - Да сеньор, - ответил он.
   Это были первые слова, которые он произнес, и я заметил,
что s он произносит не по-андалузски (2), из чего я
заключил, что это путешественник, как и я, только что не
археолог.
   - Вот эта недурна, - сказал я, предлагая ему настоящую
гаванскую регалию.
   Он слегка наклонил голову, запалил свою сигару о мою,
поблагодарил вторичным кивком, потом принялся курить со всей
видимостью живейшего удовольствия.
   - Ах, - воскликнул он, медленно, выпуская первый клуб
дыма изо рта и ноздрей. - Как давно я не курил.
   В Испании угощение сигарой устанавливает отношения
гостеприимства, подобно тому, как на Востоке дележ хлеба и
соли. Незнакомец оказался разговорчивее, чем я думал.
Впрочем, хоть он и заявил, что живет в Монгольском округе,
он был, по- видимому, довольно плохо знаком с местностью.
Он не знал наименования прелестной долины, где мы
находились; не мог назвать ни одной окрестной деревни;
наконец, когда я его спросил, не встречал ли он поблизости
разрушенных стен, больших черепиц с закраинами, изваянных
камней, он признался, что на подобные вещи никогда не
обращал внимания. Зато он выказал себя знатоком по части
лошадей. Он раскритиковал мою, что было не трудно; потом
рассказал мне родословную своего коня, знаменитого
кордовского завода: действительно благородное животное,
такое выносливое, по словам хозяина, что прошло однажды
тридцать миль за день галопом и крупной рысью. Посреди
своей речи незнакомец вдруг запнулся, словно спохватившись и
сердясь, что сказал лишнее. "Дело в том, что я очень
торопился в Кордову, - продолжал он с легким смущением. -
Мне надо было хлопотать в суде по поводу одной тяжбы..."
Говоря это, он взглянул на Антонио, моего проводника,
который потупил взор.
   Тень и ручей настолько меня очаровали, что я вспомнил про
ломти превосходной ветчины, положенные моими монтильскими
друзьями в сумку моего проводника. Я велел их принести и
пригласил незнакомца принять участие в походном завтраке.
Если он давно не курил, то не ел он, должно быть, по меньшей
мере двое суток. Он глотал, как голодный волк. Я решил,
что встреча со мною ниспослана бедному малому свыше.
Проводник мой меж тем ел мало, пил еще того меньше и не
говорил вовсе, хотя с самого начала нашего путешествия
проявил себя беспримерным болтуном. Присутствие нашего
гостя, по-видимому, его стесняло, и какая-то недоверчивость
отстраняла их друг от друга, хоть я и не мог разгадать ее
причины.
   Уже исчезли последние крошки хлеба и ветчины; мы выкурили
каждый по второй сигаре; я велел проводнику взнуздать
лошадей и собирался проститься с моим новым приятелем, как
вдруг тот меня спросил, где я думаю провести ночь.
   Не успев обратить внимания на предостерегающий знак
проводника, я ответил, что направляюсь в Воронью венту (3).
   - Скверный ночлег для такого человека, как вы, сеньор...
- Я тоже туда еду, и если вы мне позволите вас проводить, мы
поедем вместе.
   - С удовольствием, - сказал, я, садясь, в седло.
Проводник, державший стремя, снова мне подмигнул. Я в ответ
пожал плечами, как бы говоря ему, что нисколько не
тревожусь, и мы двинулись в путь.
   Таинственные знаки Антонио, его беспокойство, некоторые
вырвавшиеся у незнакомца слова, в особенности же его
тридцатимильный пробег и малоправдоподобное объяснение
такового уже помогли мне составить мнение о моем попутчике.
Я не сомневался, что имею дело с контрабандистом, быть может
с вором, но, не все ли мне было равно? Я достаточно хорошо
знал характер испанцев, чтобы быть вполне уверенным, что мне
нечего бояться человека, который со мной поел и покурил.
Самое его присутствие было надежной защитой на случай
какой-либо дурной встречи. К тому же я был рад узнать, что
такое разбойник. С ними видишься не каждый день, и есть
известная прелесть в соседстве человека опасного, в
особенности, когда чувствуешь его кротким и прирученным.
   Я надеялся понемногу вызвать незнакомца на откровенность
и, невзирая на подмигивания проводника, навел разговор на
разбойников с большой дороги. Разумеется, я отзывался о них
почтительно. В то время в Андалузиа имелся знаменитый
бандит по имени Хосе-Мария, подвиги которого были у всех на
устах. "Что если рядом со мной Хосе-Марня?" - говорил я
себе... Я повторил рассказы, которые слышал об этом герое,
все, впрочем, к его чести, и громко выразил восхищение его
храбростью и великодушием.
   - Хосе-Мария - просто шут, - холодно произнес незнакомец.
   "Судит он себя по заслугам, или же это излишняя
скромность с его стороны? - спрашивал я себя мысленно, ибо,
всматриваясь в своего спутника, я обнаруживал в нем приметы
Хосе-Марии, объявления о которых видывал на воротах многих
андалузских городов. - Да это он. Светлые волосы, голубые
глаза, большой рот, отличные зубы маленькие руки; тонкая
рубашка, бархатная куртка с серебряными пуговицами, белые
кожаные гетры, гнедая лошадь... Никаких сомнений. Но
уважим его инкогнито".
   Мы подъехали к венте. Она оказалась именно такой, как он
мне ее описал, то есть одной из самых жалких, какие я
когда-либо встречал. Большая комната служила и кухней, и
столовой, и спальней. Огонь разводили тут же посредине, на
плоском камне, и дым выходил через проделанную в крыше дыру
или, вернее, задерживался, образуя облако в нескольких футах
над землей. Вдоль стен было разостлано пять или шесть
старых ослиных попон: то были постели для путешественников.
В двадцати шагах от дома или, вернее, от этой единственной
описанной мной комнаты возвышалось нечто вроде сарая,
служившего конюшней. В этом прелестном жилище не было иных
живых существ, по крайней мере в ту минуту, кроме старухи и
девочки лет десяти-двенадцати, черных, как сажа, и одетых в
ужасные лохмотья. "И это все, что осталось, - подумал я, -
от населения Бэтической Мунды! О Цезарь! О Секст Помпеи!
Как бы вы удивились, если бы вернулись в мир!"
   При виде моего спутника у старухи вырвалось удивленное
восклицание.
   - Ах! Сеньор дон Хосе! - промолвила она.
   Дон Хосе нахмурил брови и поднял руку повелительным
движением, тотчас же заставившим старуху замолчать. Я
обернулся к проводнику и сделал ему незаметный знак, давая
понять, что ему нечего пояснять мне, с каким человеком я
собираюсь провести ночь. Ужин был лучше, нежели я ожидал.
Нам подали на маленьком столике, не выше фута, старого
вареного петуха с рисом и множеством перца, потом перец на
постном масле, наконец "гаспачо", нечто вроде салата из
перца. Благодаря этим трем острым блюдам нам пришлось часто
прибегать к бурдюку с монтильским вином, которое оказалось
превосходным. После ужина, заметив висевшую на стене
мандолину, - в Испании повсюду мандолины, - я спросил
прислуживавшую нам девочку, умеет ли она на ней играть.
   - Нет, - отвечала она. - Но дон Хосе так хорошо играет.
   - Будьте так добры, - обратился я к нему, - спойте мне
что-нибудь; я страстно люблю вашу национальную музыку.
   - Я ни в чем не могу отказать столь любезному господину,
который угощает меня такими великолепными сигарами, - весело
воскликнул дон Хосе и, велев подать себе мандолину, запел,
подыгрывая на ней; голос его был груб, но приятен, напев -
печален и странен; что же касается слов, то я ничего не
понял.
   - Если я не ошибаюсь, - сказал я ему, - это вы пели не
испанскую песню. Она похожа на "сорсико" (4), которые мне
приходилось слышать в Провинциях, а слова, должно быть,
баскские (5).
   - Да, - мрачно ответил дон Хосе.
   Он положил мандолину наземь и, скрестив руки, стал
смотреть на потухавший огонь с видом какой-то странной
грусти. Освещенное стоявшей на столике лампой, его лицо,
благородное и в то же время свирепое, напоминало мне
мильтоновского Сатану. Быть может, как и он, мой спутник
думал о покинутом крае, об изгнании, которому он подвергся
по своей вине. Я старался оживить беседу, но он не отвечал,
поглощенный своими печальными мыслями. Старуха уже улеглась
в углу комнаты, за дырявым одеялом, повешенным на веревке.
Девочка последовала за ней в это убежище, предназначенное
для прекрасного пола. Тогда мой проводник, встав, пригласил
меня сходить с ним в конюшню; но при этих словах дон Хосе,
словно вдруг очнувшись, резко спросил его, куда он идет.
   - В конюшню, - ответил проводник.
   - Зачем? У лошадей есть корм. Ложись здесь, сеньор
позволит.
   - Я боюсь, не больна ли лошадь сеньора; мне бы хотелось,
чтобы сеньор ее посмотрел; может быть, он укажет, что с ней
делать.
   Было ясно, что Антонио желает поговорить со мной наедине;
но мне не хотелось возбуждать подозрений в доне Хосе, и я
полагал, что в этом случае лучше всего выказать полнейшее
доверие. Поэтому я ответил Антонио, что в лошадях ничего не
смыслю и хочу спать. Дон Хосе пошел за ним в конюшню и
вскоре вернулся оттуда один. Он сказал мне, что у лошади
ничего нет, но что мой проводник считает ее весьма
драгоценным животным, трет ее своей курткой, чтобы она
вспотела, и собирается про вести ночь за этим приятным
занятием. Тем временем я улегся на ослиные попоны,
старательно закутавшись в плащ, чтобы к ним не прикасаться.
Попросив у меня извинения за то, что он осмеливается лечь
рядом со мной, дон Хосе расположился у двери, предварительно
освежив порох в своем мушкетоне, который он озаботился
положить под сумку, служившую ему подушкой. Пожелав друг
другу покойной ночи, оба мы через пять минут спали глубоким
сном.
   Я считал себя достаточно усталым, чтобы спать в подобном
пристанище; но час спустя пренеприятный зуд нарушил мою
дремоту. Как только я понял его природу, я встал, в
убеждении, что лучше провести остаток ночи под открытым
небом, чем под этим негостеприимным кровом. Я на цыпочках
подошел к дверям, перешагнув через ложе дона Хосе,
почивавшего сном праведника, и ухитрился выйти из дому, не
разбудив его. Возле двери была широкая деревянная скамья; я
растянулся на ней и устроился, как мог, чтобы доспать ночь.
Я уже собрался вторично закрыть глаза, как вдруг мне
почудилось, будто передо мною проходят тень человека и тень
коня, движущихся совершенно бесшумно. Я приподнялся на
своем ложе, и мне показалось, что я вижу Антонио.
Удивленный его выходом из конюшни в такой поздний час, я
встал и пошел ему навстречу. Он остановился, завидев меня
первый.
   - Где он? - шепотом спросил меня Антонио.
   - В венте; спит; он не боится клопов. Куда это вы ведете
лошадь?
   Тут я заметил, что Антонио, дабы не шуметь, выходя из
сарая, тщательно закутал животному ноги в обрывки старой
попоны.
   - Говорите тише, - сказал мне Антонио, - ради бога! Вы
не знаете, что это за человек. Это Хосе Наварро,
знаменитейший бандит Андалузии. Я весь день делал вам
знаки, которых вы не желали понимать.
   - Бандит или не бандит, не все ли равно? - отвечал я. -
Нас он не грабил, и я держу пари, что он об этом и не
помышляет.
   - Пусть так; но тому, кто его выдаст, полагается двести
дукатов. В полутора милях отсюда я знаю уланский пост и еще
до зари приведу сюда нескольких дюжих молодцов. Я бы взял
его коня, но он такой злой, что никого не подпускает к себе,
кроме Наварро.
   - Чорт бы вас побрал! - сказал я ему. - Что худого вам
сделал этот несчастный, чтобы его выдавать? И потом уверены
ли вы, что это и есть тот разбойник, о котором вы говорите?
   - Вполне уверен; давеча он пошел за мной в конюшню и
сказал мне: "Ты как будто меня знаешь; если ты скажешь
этому доброму господину, кто я такой, я пущу тебе пулю в
лоб". Оставайтесь, сеньор, оставайтесь с ним; вам нечего
бояться. Пока вы тут, он ни о чем не догадается.
   Разговаривая, мы настолько отошли от венты, что звука
подков уже не могло быть слышно. Антонио мигом освободил
коня от отрепьев, которыми он ему окутал ноги; он собирался
сесть в седло. Я мольбами и угрозами пытался его удержать.
   - Я бедный человек, сеньор, - отвечал он. - Двумястами
дукатов брезговать не приходится, в особенности когда
представляется случай избавить край от такой язвы. Но
смотрите: если Наварро проснется, он схватится за мушкетон,
и тогда берегитесь! Я-то слишком далеко зашел, чтобы
отступать; устраивайтесь, как знаете.
   Мошенник уже сидел верхом; он пришпорил коня, и впотьмах
я скоро потерял его из виду.
   Я был очень рассержен на своего проводника и изрядно
встревожен. Поразмыслив минуту, я решился и вошел в венту.
Дон Хосе все еще спал, вероятно набираясь сил после трудов и
треволнений нескольких беспокойных ночей? Мне пришлось
основательно встряхнуть его, чтобы разбудить. Я никогда не
забуду его дикого взгляда и движения, которое он сделал,
чтобы схватить мушкетон, предусмотрительно отставленный мною
подальше от постели.
   - Сеньор, - сказал я ему, - извините, что я вас бужу, но у
меня есть к вам глупый вопрос: было ли бы вам приятно, если
бы сюда явилось полдюжины улан?
   Он вскочил на ноги и спросил меня устрашающим голосом:
   - Кто вам это сказал?
   - Если совет хорош, то чей он - не важно.
   - Ваш проводник меня предал, но он поплатится! Где он?
   - Не знаю... В конюшне, должно быть... Но мне
сказали...
   - Кто вам сказал?.. Это не могла быть старуха...
   - Кто-то, кого я не знаю... Без дальних слов, есть у вас
основания не дожидаться солдат или нет? Если есть, то не
теряйте времени, а если нет, то покойной ночи, и извините
меня, что я прервал ваш сон.
   - Ах, этот ваш проводник, этот ваш проводник! Он мне
сразу показался подозрительным... но... ничего, мы с ним
сосчитаемся!.. Прощайте, сеньор. Да воздаст вам бог за
услугу, которую вы мне оказали. Я не настолько уж плох, как
вы можете думать... да, во мне что-то есть еще, что
заслуживает сострадания порядочного человека... Прощайте,
сеньор... Я жалею об одном, что ничем не могу отплатить
вам...
   - В отплату за мою услугу, обещайте мне, дон Хосе, никого
не подозревать, не думать о мести... Нате, вот вам сигары
на дорогу; счастливого пути!
   И я протянул ему руку. Он молча пожал ее, взял свой
мушкетон и сумку и, сказав что-то старухе на непонятном мне
наречии, побежал к сараю. Несколько мгновений спустя я
услыхал, как он скачет по равнине.
   Я же снова лег на скамью, но уснуть не мог. Я задавал
себе вопрос, правильно ли я поступил, спасая от виселицы
вора и, быть может, убийцу потому только, что поел с ним
ветчины и рису по-валенсиански. Не предал ли я своего
проводника, совершавшего законное дело; не обрек ли я его
мести негодяя? Но долг гостеприимства!.. Дикарский
предрассудок, говорил я себе, я буду ответствен за все
преступления, которые учинит этот бандит... Но предрассудок
ли, однако, этот внутренний голос, не сдающийся ни на какие
доводы? Быть может, из щекотливого положения, в каком я
очутился, мне нельзя было выйти без укоров совести. Я все
еще пребывал в величайшей неуверенности относительно
нравственности моего поступка, как вдруг увидел полдюжины
приближающихся всадников с Антонио, благоразумно следовавшим
в арьергарде. Я пошел им навстречу и сообщил, что бандит
спасся бегством тому уже два с лишним часа... Старуха на
вопрос ефрейтора отвечала, что Наварро она знает, но что,
живя одиноко, она ни за что бы не донесла на него, потому
что могла бы поплатиться за это жизнью. Она добавила, что,
когда он у нее останавливается, он всегда уезжает среди
ночи. Мне же пришлось отправиться за несколько миль
предъявить паспорт и подписать заявление у алькайда (6),
после чего мне разрешили продолжать мои археологические
разыскания. Антонио был на меня зол, подозревая, что это я
помешал ему заработать двести дукатов. Все же в Кордове мы
расстались друзьями; там я его вознаградил, насколько то
позволяло состояние моих финансов.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .




Москва www.sekasov.net

 
 
Страница сгенерировалась за 0.0752 сек.