Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Владимир Маканин - Где сходилось небо с холмами

Скачать Владимир Маканин - Где сходилось небо с холмами

     Повесть

1

     Георгию Башилову хотелось домой; ему хотелось тишины и очень хотелось в
свое кресло-качалку, и  чтобы  покачиваться  и  покачиваться  в комнате, что
звалась  его кабинетом.  Но  были в  гостях; окружающие вновь затягивали под
хмельком  песню,  обычную,  примитивно-грубую,  давай, давай, когда  хочется
поорать, пошуметь,- и Башилов  вновь начинал  морщиться, кривиться,  а после
даже и обхватывал руками голову. (Не зажимал ли он уши, ушные раковины, дабы
тонкий его  слух  не  ранился  пением  случайных  людей?)  С  падением  роли
кантилены в  музыкальном тематизме развились,  что и  логично, многообразные
формы  речевого  начала  в  музыке.  А едва  мелодика  стала  на  грань  меж
выпеванием  и  выговариванием текста... -  хватит,  хватит насмешек, это уж,
знаете,  слишком!..  Однако  нет: жена  композитора объяснила,  что  Георгий
Башилов  вовсе  не  оскорбился  их пением  и  не  поранился,  а,  напротив,-
чувствует себя  виноватым. Да,  да,  представьте, композитор  чувствует себя
виноватым за то, что в поселке, откуда он родом, в некоем далеком поселке за
тысячу километров отсюда, люди, то бишь его земляки, совсем не поют.
     - ...Ему кажется, что он виновен. - Жена говорила, понизив голос.
     - Но почему?  - спрашивали  гости  шепотом. Некоторые продолжали  орать
песню.
     - Не обращайте внимания. Прошу вас...
     И оглядывались: он сидел  за общим  их столом, обхватив голову и впав в
длительное  молчание.  Ему было  сильно за пятьдесят.  Еще полчаса назад  он
смеялся, шутил, был общителен и в беседе не лишен обаяния. Кто-то пощелкивал
ногтем по полупустой бутылке. Окружающие отчасти  полагали, что  музыкант  в
гостях малость перепил: бывает же. И  действительно,  если  Башилов выпивал,
муки усиливались и лицо его поминутно кривилось, в  то  время как общий стол
гудел и горланил  веселые песни. Однажды  он стал всхлипывать, и жена  сразу
увела его домой; он так  именно и уходил,  придерживаемый ею  и  обхвативший
седовласую голову.  Оказывается, он  вовсе не зажимал уши. Когда он выпивал,
ему казалось, что вина его перед  поселком не только видна, но и  огромна, и
за вину свою он ждал некой кары, может быть, с неба, и потому как бы пытался
прикрыть голову - от удара.

     С одной стороны он, с другой - песенники, таков процесс, где и он и они
- соучастники. Но я хоть мучусь этим,- повторял себе Башилов, загадывая, как
однажды ночью прозвучит в тишине и  в темноте высокий  чистый голос ребенка.
Тот поселок был совсем невелик, был весь доступен, и ничего не стоило обойти
его   кругом,    особенно    летом.   Назначенный   для   нормального   хода
крекинг-процесса,  а  также  для ликвидации  случавшихся  пожаров,  поселок,
казалось, был  мал. Первый, второй  и  третий  -  там было всего  три  дома,
расположенных  буквой  П, при  том  что открытая  часть  П  была  обращена к
видневшемуся  на пригорке заводу.  Если сравнивать, три  дома  были  как  бы
ловушкой, и одновременно это было чуткое открытое ухо, вбирающее в себя шумы
и  звуки  заводских  неполадок:  поселок был  аварийный. С  тылу  трех домов
располагались невысокие горы.
     Небольшой  городишко,  не  видный   за  горами,  находится  от  поселка
километрах в  двадцати пяти - тридцати, так что его как бы и не было вовсе,-
город был для маленького Башилова долгое время  мифом, чем-то существующим и
несуществующим, вроде географического юга или, скажем, запада. ?Город?.. Где
это?? - спрашивал  Башилов-мальчик, и ему  отвечали: ?Там?.  И  указывали  в
сторону невысоких гор.
     Завод был  в значительной степени  автоматизирован, но старого образца,
так что пожары случались  и,  более того,  были  предусмотрены.  Обслуживали
завод два десятка рабочих, техник и инженер, а также один аварийный техник и
один аварийный инженер,- в силу малого числа людей  и взаимозаменяемости все
они,  в  сущности,  были  аварийщики.  Женщины  работали  тоже;  с детьми  и
стариками в поселке жило около ста человек.
     ?Не породили горы, ой, не  породили ж горы ниче-во-ооо...? - поселковая
жизнь на отшибе определила, как водится, тягу к старинке, к былым денечкам и
к замшелым уральским песням, от  которых сильно пахло болезнями, рудниками и
чутким, если не волчьим, трудом  искателя; а часто и прямым разбоем. И пили,
и пели аварийщики за длинными столами, и конечно, детство окрасило и сделало
их  в глазах мальчика великанами, громадными людьми,  хотя  были  они,  надо
думать, обычны и плохонько одеты, в маслах  и в саже, беспрерывно курящие  и
плюющие заводской копотью, набившейся в легкие за вахту. Башилов был  мал, а
они  были огромны. Огромны были и горы и дома. Междомъем  звалась внутренняя
часть П, всегда солнечная и жаркая, но клены давали тень, и там-то,  в тени,
вкопанные в землю, стояли три общих длинных стола и к ним скамьи.

     Два  городских учителя, приезжавшие  в  поселок  на месяц-другой, учили
сразу всем  предметам: ?Перепиши,  мальчик, это...? - а другому и  третьему:
?Прочитай, мальчик, это...? - отчеркивая от и до,  так что Башилов и  сейчас
помнил  ногти своих наставников, здоровенный,  как лопата, ноготь мужчины  и
тоненький, изящный, с какой-то  молочной  подсветкой изнутри ноготь женщины.
Разнокалиберным поселковским детям втолковывали вопросы  второго  класса,  а
тут  же  вдруг пятого, третьего и  даже седьмого.  Но учение  не  было самым
худшим. К тому же в детях было довольно упорства, а Башилов был сиротой, что
придавало его упорству оттенок особый,-  да, отец и мать сгорели в одной  из
аварий, когда  ему было лет восемь, да, восемь лет, а жил  он у  дядьки, где
кормили, поили и одевали, да, да, у дядьки его кормили,  поили, и одевали, и
еще  платили за него в музыкальную школу в их городишке,- все так. Однако же
едва он разорвал  тихое кольцо Уральских гор, это тихое, мягкорукое на горле
и  по-своему нежное, едва уехал в столицу и стал учиться на стипендию, пусть
крохотную, он от их помощи отказался. Он  не хотел. Он уже не брал от них ни
копейки. Дядька к тому времени тоже сгорел, а  всем прочим поселковским, кто
интересовался его судьбой, в  редких письмах он каждый  раз отвечал просто и
твердо,  что  он  при  деньгах,  так  как  в  музыкальном  училище  получает
стипендию; он повторял нажимное слово, пока слово не сработало и не убедило,
а письма не иссякли.
     Его ровесник  Генка Кошелев тоже брался в расчет. Генка  Кошелев всегда
был шалопай при родителях, и никто не должен был его с Башиловым сравнивать.
Песенный заряд поселка казался велик, но только двое их и стали музыкантами.
Да  и хотел ли поселок их отпускать? Двое были не как уехавшие, они были как
вырвавшиеся.  И  в вагоне поезда  он не  ощутил отсутствия пения.  Он ощутил
тишину. А стук колес оставался ритмом.
     Схожим оставался  в памяти  звук  ножей, ритмичный  звук-скрежет, когда
женщины  скоблили  общие  три  стола,  когда   поливали  водой   из   медной
полуведерной  кружки и когда  по  столу бежали  ручьи, а Башилов был слишком
мал.  Он тянулся,  но  не  дотягивался  до  поверхности  стола  и  не  видел
стреловидный мощный разлив  этих ручьев вширь.  Он видел лишь струйки внизу,
как они падают: бегут  и падают  со  стола  в  пыль. ?Жи-жисть! Жи-жисть!? -
тетка  Алина,  поставив  нож ребром  и прижав двумя руками, скребла доску за
доской, пока стол не  станет для  поминок  чист  и бел.  Стол  не  покрывали
скатерками. Башилов-мальчик тоже будет сидеть за этим столом: его окликнут -
его и Генку Кошелева, всегда обязательных и званых, и к ним еще двоих, чтобы
детские их голоса вплетались во взрослое пение.
     У  поющего  - дело; и  может  быть, из детского профессионализма  он не
убежал  в  горы, не прятался  там  и не скрывался весь день и всю  ночь, как
бывало  с детьми: он знал, что поминки и что надо петь. Гибель отца и матери
была сама по себе и была тонкой чертой отделена от поминок, хотя это были их
поминки, поминки по ним. Он не затаил чистый  ангельский голосок. Когда было
много  выпито и  много съедено,  огромные  аварийщики  грянули любимые песни
отца, и  он  вел и вел их чистым своим голоском: он не медлил и не торопился
более  обычного, вел  ровно  и, лишь  задержавшийся  на высокой, недоступной
взрослым ноте, ждал помощи вторых теноров и подхвата. Или вдруг оглядывался:
не  забыли  ли?.. Сейчас ведь  дадут  ему гармонику  и,  если удастся играть
хорошо,  станут  плакать.  Они  были слезливы  на  песню, что  не  считалось
удивительным  для  аварийщиков с  их  ослабевшими от дыма  и химии  слезными
железами.
     В  тот  день  к вечеру поднялся  ветер,  небольшой,  порывистый,  и над
заставленными снедью столами закачался фонарь. Качающийся свет набегал на ту
скамью,   где  сидели  Кошелевы  и  Короли,   а  за   ними   обе  Грунины  -
Василиса-старая и  Василиса-молодая. Водка стояла  там в  светлых бутылях. И
рядом  тарелка,  где  красные  огромные  шары  соленых  помидоров.  Картошка
дымилась горой, горой же были насыпаны крутые яйца.
     Вспоминали отца, но  особенно шумно спорили о  матери  - о  том, какими
могли быть последние ее слова.
     Отец сразу и умер, обгорев,  а мать, оказывается, еще дышала. Когда  ее
отвезли в город, в больницу, она вдруг  пришла в себя и, возбужденная, стала
быстро-быстро  говорить. Разобрали лишь  то,  что она  просила, посылала  за
родней,-  тогда же и помчались назад в  поселок за  ее  братом, но пока  он,
дядька маленького  Башилова, приехал, мать скончалась. ?Что?  Что вы  хотите
сказать? Говорите, говорите!?  - торопил врач, но мать,  стиснув зубы, ждала
человека  из рода, хорошего ли,  плохого ли, но родного, и не говорила своих
слов ни врачу, ни окружающим.
     - Теперь можно только гадать!..  И вот гадаем,- Сергей Федорович Король
горестно  чокался и целовался с бабкой  Дарьей. Тут все они  шумно чокались,
после  чего тянулись, чтобы поцеловать маленького Жорку  Башилова, а ему был
противен их запах, послепожарный  запах завода, каким  пахли  все,  особенно
обожженные. Так же, конечно, пахли его мать и  отец, он знал, хотя и не дали
подойти к ним близко.
     Завод был невысок. Он был плоско разбросан  в начинавшейся здесь степи,
и  в плоской его  неподвижности  бросалось в глаза  лишь подвижное и  живое:
восходящие клубы дыма. Солнце сияло, на столах  под  кленами  еда, а мамку и
папку похоронили -  надо  играть. И раннее утро,  вокруг пьют и  поют - надо
играть. Мальчик  свесил на  гармонику  голову,  а люди,  вдруг  заговорившие
разом,  обожженные,  пьяненькие, объясняли  ему, что  никто  и  никогда  так
замечательно  не играл,  как он.  Они объясняли, что игры  своей он и сам не
знает, они целовали его, тискали, а если поднять глаза - над плоским заводом
стелились живые красные клубы дыма.
     В  непогоду  или, скажем, холодной осенью,  а  также  зимой  аварийщики
сидели   у  Ереминых,   что  жили  шумно,  неприхотливо  и  в  комнатах  без
перегородок, отчего там просто и  быстро составля-лись столы взамен тех, что
на улице. Если Башилов вместе с поющими мальчиками сидел  лицом к ряду окон,
то и отсюда были видны шевелящиеся клубы дыма. Один раз на поминках он видел
все  еще  не  унявшийся  пожар.  Дым  был  черный,  дым   стелился.  Сложная
трансформация фольклорных элементов начиналась уже тогда, а дальше сработало
время: настойчивые межжанровые  вплетения  сами  собой  определили синтез  с
выразительными средствами современной ему музыки...





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0574 сек.