Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Фэнтези

Пер Лагерквист. - Улыбка вечности

Скачать Пер Лагерквист. - Улыбка вечности

     Однажды,  где-то там,  во  тьме, где - они  и  сами не знали,  сидели и
разговаривали мертвые, коротая за разговором вечность.
     Нет, сказал один из них, продолжая разговор, что тянулся с незапамятных
времен, эти живые все же слишком самонадеянны. Воображают, что все только на
них и  держится. Развели там у себя внизу суету и думают, что живут.  Выходя
по  утрам из дома,  радуясь новому  дню и  утренней прохладе,  они спешат по
своим  делам и таинственно переглядываются -  мы-то с  тобой живые, мы-то  с
тобой  живем. И бегут по своим делам, добрым или дурным, громоздя их одно на
другое, одно на другое, пока все это сооружение  не рухнет, чтобы можно было
начать  громоздить заново. Самонадеянные, самодовольные ничтожества  - иначе
не назовешь.
     Он  сидел, озабоченно  уставясь прямо  перед  собой.  Он  был  костляв,
желчен, истощен.
     Жизнь  к  настоящему  времени насчитывает несколько миллиардов мертвых,
продолжал он. Мы-то как раз и есть  живые. Мы живем  в тех, кто  там, внизу.
Живем неслышно. Ступаем  бесшумно, разувшись, никто нас  не слышит. Уж мы-то
не шумим, не галдим, мы скромны и  молчаливы. Это не мы  гудим  в паровозные
гудки, отправляем поезда, трезвоним по телефонам.  Но мы-то как раз и живем.
Это  не  мы строим и сносим, строим и сносим. Не мы ошущаем, что вот настало
утро, а вот наступил вечер. Но живем-то именно мы.
     Он тяжело перевел дух.
     Именно  нам дано  обо  всем  на свете думать,  все  помнить, ничего  не
забывать. Именно нам дано  терзаться духовной жаждой, день за  днем,  год за
годом, тысячелетие за тысячелетием.
     Мгновения тишины - они принадлежат нам. Когда кто-то плачет - эти слезы
принадлежат  нам. Когда кто-то счастлив - радость принадлежит нам. В  общем,
когда происходит что-либо  существенное  - все это принадлежит  нам. Истинно
живо лишь то, что мертво.
     Он  прервал свой  монолог  и,  закашлявшись,  сплюнул. Вытирая рот,  он
что-то там буркнул, но что - никто не расслышал.
     Не знаю  все же,  так ли уж  вы правы, кротко и задумчиво возразил  ему
один из собеседников. Бог его ведает, так ли уж мы значительны.
     Я не уверен, что  живые вовсе ничего не значат.  Если взглянуть на дело
поглубже, они, я думаю, тоже кое-что значат. Правда, они самым  бессовестным
образом спекулируют  на нас, пользуются  тем, что  мы сделали,  очень уж при
этом восхваляя самих себя. Однако они ведь тоже вносят какой-то вклад, и это
малое в каждый данный момент  очень даже важно,  хотя потом и  утрачивает во
многом  свою цену. Нет,  я  не могу все же согласиться,  что  они  ничего не
значат. Более того, я осмелюсь даже утверждать, что они-то именно и живут  -
в отличие от нас, умерших.
     Они долго сидели молча, думая каждый о своем.
     Наконец  костлявый  снова заговорил.  Подперев  голову иссохшей  рукой,
уставясь во тьму (мы бы назвали это тьмой), он говорил:
     Это было очень давно, но я помню, что  жил я у моря. Мне думается , там
я и родился  и прожил всю свою жизнь. Но, возможно, меня привел туда случай,
и позже я снова уехал. Теперь я уже не помню, да это и не суть важно. Как бы
там ни было, я помню, что жил я у моря.
     Я помню шуршание гальки в прозрачном прибое. Но прежде всего шторм, все
заглушавший, ревущий  шторм, и  громоздящиеся  над  водой тучи.  И  я  помню
тишину, застывшую тишину, абсолютное молчание вокруг меня.
     Море -  вот  единственно великое там,  внизу. Это их  вечность. Я жил у
моря. У меня был дом прямо  на берегу, с видом на морские просторы. На одном
из  окон стоял маленький,  полузасохший комнатный  цветок,  который  я вечно
забывал поливать. Не знаю, почему я  его запомнил, он не играл в моей  жизни
никакой роли, ведь  я жил у моря, И все же я помню его совершенно отчетливо.
Мне запомнилось, что когда я уже должен  был умереть,  он  по-прежнему стоял
там, и я еще подумал: если б мне не предстояло сейчас умереть, мне следовало
бы встать и полить его. Я помню также, что, когда я лежал и смотрел на него,
я думал: как  странно, что он переживет меня. Бедняга. Меж тем он не играл в
моей жизни никакой роли, ведь я жил у моря.
     Я был весьма  значительной фигурой. Насколько мне известно, не  было  в
мое  время человека,  которого можно было бы сравнитъ или поставить рядом со
мной. Во  всяком случае, мне  ничего похожего не ветречалось.  Да и не  было
мне, в общем-то, дела до  людей. Я жил одиноко;  наедине  с  самим собой.  Я
слушал шторм  и  тишину,  еще  при  жизни  я  был  истинно  живой,  мыслящей
личностью.  Все истинно сущее вмещал я в себе. И  не было мне равных. Нет, в
самом  деле:  насколько  мне  известно,  не  было  тогда  на  свете человека
подобного масштаба.
     Я  был словно создан для того, чтобы умереть. Про других ведь этого  не
скажешь. А вот  я обладал истинной ценностью и истинным весом. Я был истинно
живым. Поэтому я спокойно мог умереть. Просто умереть, и все.
     Он умолк. Со свистом выдохнул вовдух.
     И снова заговорил, все так же серьезно:
     Мне думается, для  того  чтобы  стать мертвым,  то  есть приобщиться  к
вечности,  надо действительно  что-то  собой  представлять. Надо  стоять вне
жизни  и  над  жизнью в  обычном  смысле  этого слова,  а  не быть  у нее  в
подчинении.  Я,  например,  как я  уже  упоминал, и представлял собой именно
такое явление.
     В разговор снова вступил второй собеседник. Он сказал:
     Ни  в  коей мере  не соглашаясь  с  тем,  что  тут  было  сказано, хочу
заметить,  что я  в жизни тоже был личностью весьма замечательной. Хота  мне
совсем не  по душе говорить так  о самом себе. Я был, - если  и  не в  своих
собственных глазах, то в  глазах других, - самым необыкновенным человеком из
всех, когда-либо живших на земле. Мне  выпала  жизнь в богатстве  и славе, я
создавал  одно великое творение за другим, совершал подвиг за подвигом,  что
навечно сохранятся  в памяти людей. Сам  я, однако, уже забыл,  что именно я
совершал. Оно  и к лучшему: вспоминать здесь про все про это было бы слишком
мучительно.  Ведь  сейчас  я  вовсе не ощущаю  себя  явлением  из  ряда  вон
выходящим. Я  кажусь  себе существом самым что  ни  на  есть  заурядным,  на
редкость незначительным.
     Я-то был словно создан  для того, чтобы жить.  Сидеть вот так вот здесь
мертвым - на это, по-моему, способен любой. А вот жить, жить в полном смысле
этого слова и радоваться жизни - это под силу лишь незаурядной личности. Я и
был такой личностью. И я сам, и многие другие считали просто нелепостью, что
мне  придется когда-нибудь умереть. Да я  и умер как-то нелепо  - несчастный
случай.
     И он тоже вздохнул и долго  после того сидел  молча, погруженный в свои
мысли, после чего прибавил:
     Как  я уже сказал, я был весьма  замечательной  личностью. Теперь  же я
ничем не примечателен. Я  считаю, что жизнь  непостижимо огромна и богата. Я
считаю,  что смерть - ничто. Я  люблю  все  живое и  презираю  свою нынешнюю
никчемность.  Но, как ни странно, немного, по-моему, найдется людей, которые
бы действительно жили. Хоть мне и  претит говорить о самом себе, думаю,  что
могу с полным правом утверждать, что в умении жить мне не было равных.
     А вот теперь я мертв.
     Он умолк. Казалось, разговор был окончен.
     Но тут  подал голос  третий. То  был  приземистый толстяк  с маленькими
глазками  и выпирающим  брюшком, на  котором покоились его  пухлые ручки. Он
походил на лавочника, внешность у него была добропорядочная, хотя и довольно
бесцветная.  Короткие его  ножки  болтались в том  самом подобии тьмы.  Ясно
было, что, если бы он сидел на стуле, они у него не доставали бы до пола. Он
сказал:
     Хотя  я  ровно  ничего не  понял,  про  что вы  тут,  господа  хорошие,
толковали, но я всей душой с вами с обоими согласен, во всем согласен.
     До чего же здорово было жить. До чего же  сладка и обильна  была жизнь.
Когда я стоял у себя за прилавком, а вокруг были  мои товары, и пахло кофе и
сыром, мылом и маргарином, - до чего ж прекрасна была жизнь.
     Лавка моя была самая большая в городке. Уж поверьте  мне, другой  такой
не  было.  Стояла  она  на главной  улице;  все покупатели  шли  ко  мне.  И
обхождение с клиентом было  у  меня самое тонкое. В  общем,  лучшей  лавки в
нашем городке не было, можете мне поверить.
     Я  говорю это не потому, что хочу похвастаться, я-то был  человек самый
обычный. Лавочник Петтерсон - только и всего. Но  я благодарю  Господа,  что
жил на свете.
     Когда пришло время умирать - ох, как мне было тяжко. Я отвернулся лицом
к стене и  сказал себе:  все, Петтерсон, это конец. Не верил я, что там есть
что-то, считал, что это конец  всему. За делом мне некогда было задумываться
о каких-то высоких вещах, и  без  того забот хватало. Да  и кто я был такой!
Всего-навсего лавочник Петтерсон, человек, каких тысячи. И  когда, умирая, я
припомнил всю  свою жизнь, припомнил, как год за годом я только и делал, что
отвешивал  крупу и заворачивал селедку, то решил, что было бы очень странно,
если б  за это мне было суждено бессмертие. Я сказал себе:  черт  его знает,
есть ли какая жизнь после смерти, мне что-то не верится. Потом я умер.
     А оказалось,  что есть!  И я вот  сижу теперь  здесь. Как  ни в  чем не
бывало. Будто  я по-прежнему стою  за прилавком и вешаю крупу и  заворачиваю
селедку. Я по-прежнему лавочник Петтерсон.
     Он замолк, растроганный. Потом сказал:
     Хоть мне ничего не понятно, я очень за все благодарен. Я жил. Я умер. Я
все-таки живу. Я очень за все это благодарен.
     Больше он ничего не сказал и сидел теперь, глубоко задумавшись.
     Наступило молчание.
     А разговор пошел странствовать во  тьме, перекидываясь от одной  группы
мертвых  к  другой, все более  и более отдаленной, поднимаясь все  выше,  и,
описав  петлю, вновь  пошел  вниз.  Лет  этак через сто,  если  исчислять  в
единицах земного времени, он вернулся к тем,  с кого  начался, но  как бы  с
другой стороны. И на этот раз им уже нечего было особенно сказать.
     Желчный сказал:
     Как  я  уже  упоминал,  я был весьма значительной  личностью. Я полагаю
также, что для  того,  чтобы стать мертвым, то есть приобщиться к  вечности,
надо  действительно  что-то собой  представлять. Надо  стоять вне жизни, над
жизнью в обычном смысле этого слова,  а  не быть у нее в подчинении. Со мной
так оно и было.
     Второй собеседник сказал:
     Я  считаю, что жизнь - это все. Я считаю, что жизнь непостижимо огромна
и богата, и понять величие жизни дано лишь тому, кто сам велик. Мне это было
дано. Меж тем я мертв.
     А сидевший несколько в стороне, как бы отдельно от  них, лавочник  лишь
добавил:
     Я по-прежнему лавочник Петтерсон.
     Все трое сидели теперь молча, думая каждый о своем, а вокруг них велись
меж тем другие  разговоры, всякий говорил о своей жизни, ничто другое его не
интересовало. Один говорил:
     Я расскажу о себе и своей жизни.
     Моя  мастерская,  где я работал с  утра до  вечера, расположена была на
окраине большого города,  я был слесарь по замкам,  это был мое единственное
занятие, об этом  я и хочу рассказать. Маленькая  кузница, где я всегда  был
один,  потому что не терпел рядом  людей, находилась в самой глубине старого
сада, где росло много деревьев и много фруктов и цветов, посаженных когда-то
давным-давно уж  не знаю кем.  Но  сад совсем одичал, у  меня ведь  была моя
кузница,  до  другого мне не было дела. С  утра и до поздней ночи стоял  я в
своей  полутемной кузнице, делая замки для  всех домов,  в которых жили  мои
сограждане. Я делал их не так, как их делают обычно, я  делал их не похожими
друг на друга,  так, что  каждый новый замок отличался от всех тех, что были
сделаны до него, и открыть его мог только тот,  у кого был к нему ключ и кто
знал, как его надо повернуть, сначала, например,  повернуть в одну  сторону,
потом  сунуть поглубже  и повернуть в другую; или же  я придумывал  какой-то
другой секрет,  который раскрывал  только  заказчику, людей  я  ненавидел, я
запирал их друг от друга, каждого в его одиночке. Мои замки прославились, их
продавали в  особом магазине,  в  какой-то лавке,  не  знаю  даже,  где  она
находилась, я не знал города, я никогда не покидал своего дома,  я был занят
своим делом. Всем хотелось иметь мои замки для своих домов, чтоб никто к ним
не  влез, и  я работал с утра до поздней ночи, я стоял склонившись над своей
работой, год за годом, всегда один, я делал свое дело, делал замки, и деньги
у меня все  копились и копились, замки были дорогие, люди, однако,  покупали
их, я был богат, но я не знал своего богатства, и я был беден. Я состарился,
поседел, пальцы у меня за работой стали дрожать; но я был один,  никто этого
не  видел: я стал вдумываться над своей  жизнью, вспоминая себя прежнего, но
продолжал  все-таки  работать,  делая  дрожащими   пальцами  свое   дело.  Я
рассказываю о своей жизни.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0568 сек.