Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Андрей Платонов. - Сокровенный человек

Скачать Андрей Платонов. - Сокровенный человек

               1

    Фома Пухов не одарен чувствительностью: он  на  гробе  жены
вареную  колбасу  резал,  проголодавшись  вследствие отсутствия
хозяйки.
    -- Естество свое берет!-- заключил Пухов по этому вопросу.
    После погребения жены Пухов лег спать,  потому  что  сильно
исхлопотался и намаялся. Проснувшись, он захотел квасу, но квас
весь  вышел  за  время болезни жены -- и нет теперь заботчика о
продовольствии. Тогда Пухов закурил -- для ликвидации жажды. Не
успел  он  докурить,  а  уж  к  нему  кто-то  громко   постучал
беспрекословной рукой.
    --  Кто?--  крикнул  Пухов,  разваливая тело для последнего
потягивания.-- Погоревать не дадут, сволочи!
    Однако дверь отворил: может, с делом человек пришел.
    Вошел сторож из конторы начальника дистанции.
    -- Фома Егорыч,-- путевка! Распишитесь в графе! Опять метет
-- поезда станут.
    Расписавшись, Фома Егорыч поглядел в  окно:  действительно,
начиналась  метель, и ветер уже посвистывал над печной вьюшкой.
Сторож ушел, а Фома Егорыч загоревал,  подслушивая  свирепеющую
вьюгу,-- и от скуки, и от бесприютности без жены.
    --  Все  совершается  по  законам природы,-- удостоверил он
самому себе и немного успокоился.
    Но вьюга жутко развертывалась над самой головой  Пухова,  в
вечной  трубе,  и  оттого  хотелось  бы  иметь  рядом  с  собой
что-нибудь такое -- не говоря про жену,  но  хотя  бы  живность
какую.
    По путевке на вокзале надлежало быть в шестнадцать часов, а
сейчас  часов  двенадцать еще можно поспать, что и было сделано
Фомой Егорычем, не обращая внимания на пение вьюги над вьюшкой.
    Разомлев и распарившись, Пухов насилу  проснулся.  Нечаянно
он крикнул, по старому сознанию:
    --  Глаша!--  жену  позвал; но деревянный домик претерпевал
удары снежного воздуха и весь пищал. Две комнаты стояли  совсем
порожними,  и  никто  не  внял  словам  Фомы Егорыча. А бывало,
сейчас же отзовется участливая жена:
    -- Тебе чего, Фомушка?
    -- А ничего,-- ответит, бывало, Фома Егорыч,--  это  я  так
позвал: цела ли ты!
    А  теперь  никакого  ответа  и  участия:  вот  они,  законы
природы!
    -- Дать бы моей старухе капитальный ремонт -- жива бы была,
но средств нету и харчи плохие!--  сказал  себе  Пухов,  шнуруя
австрийские башмаки.
    --  Хоть  бы  автомат  выдумали  какой-нибудь:  до чего мне
трудящимся быть надоело!-- рассуждал Фона Егорович,  упаковывая
в мешок пищу: хлеб и пшено.
    На дворе его встретил удар снега в лицо и шум бури.
    --   Гада  бестолковая!--  вслух  и  навстречу  движущемуся
пространству сказал Пухов, именуя всю природу.
    Проходя безлюдной привокзальной слободой, Пухов раздраженно
бурчал -- не от злобы, а от грусти и еще отчего-то,  но  отчего
-- он вслух не сказал.
    На  вокзале  уже стоял под парами тяжелый, мощный паровоз с
прицепленным   к   нему   вагоном   --   снегоочистителем.   На
снегоочистителе    было    написано:   "Система   инженера   Э.
Бурковского".
    "Кто этот Бурковский, где он сейчас и жив  ли?  Кто  ж  его
знает!"--  с  грустью  подумал  Пухов,  и  отчего-то  сразу ему
захотелось увидеть этого Бурковского.
    К Пухову подошел начальник дистанции:
    -- Читай, Пухов, расписывайся,  и  --  поехали!--  и  подал
приказ:
    "Приказывается  правый  путь  от  Козлова  до Лисок держать
непрерывно чистым от снега, для чего пустить в  безостановочную
работу  все  исправные  снегоочистители.  После  удовлетворения
воинских   поездов   все   паровозы    поставить    для    тяги
снегоочистителей.  В экстренных случаях снимать для той же тяги
дежурные станционные  паровозы.  При  сильных  метелях  впереди
каждого    воинского    состава   должен   неотлучно   работать
снегоочиститель, дабы ни на минуту не было прекращено  движение
и не ослаблена боеспособность Красной Армии.
    Пред. Глав. рев. комитета Ю.-В. ж. д. Рудин. Комиссар путей
сообщения Ю.-З. ж. д. Дубанин".
    Пухов расписался -- в те годы попробуй не распишись!
    --  Опять неделю не спать!-- сказал машинист паровоза, тоже
расписавшись.
    -- Опять!-- сказал Пухов, чувствуя странное удовольствие от
предстоящего трудного беспокойства: все жизнь как-то незаметней
и шибче идет.
    Начальник дистанции, инженер и  гордый  человек,  терпеливо
слушал  метель и смотрел поверх паровоза какими-то отвлеченными
глазами. Его раза два ставили к стенке,  он  быстро  поседел  и
всему  подчинился  -- без жалобы и без упрека. Но зато навсегда
замолчал и говорил только распоряжения.
    Вышел дежурный  по  станции,  вручил  начальнику  дистанции
путевку и пожелал доброго пути.
    --  До Графской остановки нет!-- сказал начальник дистанции
машинисту.-- Сорок верст! Хватит ли  воды  у  вас,  если  топку
придется все время форсировать?
    --  Хватит,--  ответил  машинист.--  Воды  много  -- всю не
выпарим!
    Тогда начальник дистанции и Пухов вошли в  снегоочиститель.
Там  уже  лежали  восемь  рабочих  и  докрасна  калили  чугунку
казенными дровами, распахнув для свежего воздуха окно.
    -- Опять  навоняли,  дьяволы!--  почувствовал  и  догадался
Пухов.--  А  ведь только что пришли и харчей жирных, должно, не
едали! Эх, идолы!
    Начальник дистанции сел на круглый стул у  выпуклого  окна,
откуда  он  управлял всей работой паровоза и снегоочистителя, а
Пухов стал у балансира.
    Рабочие тоже встали  у  своих  мест,  у  больших  рукояток,
посредством которых по балансиру быстро перекидывался груз -- и
балансир то поднимал, то опускал снегосбросный щит.
    Метель  выла упорно и ровно, запасшись огромным напряжением
где-то в степях юго-востока.
    В вагоне было не чисто, но тепло и  как-то  укромно.  Крыша
вокзала  гремела  железами,  отстегнутыми ветром, а иногда этот
скрежет железа перемежался с далеким артиллерийским залпом.
    Фронт  работал  в  шестидесяти  верстах.  Белые  все  время
прижимались  к  железнодорожной  линии,  ища  уюта  в вагонах и
станционных зданиях, утомившись в снежной степи на худых конях.
Но белых отжимали бронированные поезда красных,  посыпая  снега
свинцом  из изношенных пулеметов. По ночам -- молча, без огней,
тихим ходом -- проходили броневые поезда,  просматривая  темные
пространства  и  пробуя паровозом целость пути. Ночью ничего не
известно; помашет издали поезду низкое степное дерево -- и  его
порежут и снесут пулеметным огнем: зря не шевелись!
    --  Готово?--  спросил  начальник  дистанции и посмотрел на
Пухова.
    -- Готово!-- ответ ил Пухов и взял в обе руки рычаги.
    Начальник дистанции  потянул  веревку  к  паровозу  --  тот
запел, как нежный пароход, и грубо дернул снегоочиститель.
    Выскочив  со  станционных  путей, начальник дистанции одной
рукой резко и коротко дернул за веревку паровозного свистка,  а
другой махнул Пухову. Это означало: работа!
    Паровоз   крикнул,   машинист  открыл  весь  пар,  а  Пухов
передвинул оба рычага,  опуская  щит  с  ножами  и  развертывая
крылья.
    Сейчас  же  снегоочиститель сдал скорость и начал увязать в
снегу, прилипая к рельсам, как к магнитам.
    Начальник дистанции еще раз дернул веревку на паровоз,  что
означало   --   усилить   тягу!   Но  паровоз  весь  дрожал  от
перенапряжения и сифонил так, что из трубы жар вылетал.  Колеса
его  впустую ворочались в снегу, как в крутой почве, подшипники
грелись от частых оборотов и  плохого  масла,  а  кочегар  весь
взмок  от  работы  с  топкой,  несмотря  на  то, что выбегал за
дровами на тендер, где его прохватывал двадцатиградусный ветер.
    Снегоочиститель  и  паровоз  попали  в   глубокий   снежный
перевал. Один начальник дистанции молчал -- ему было все равно.
Остальные   люди   на   паровозе  и  на  снегоочистителе  грубо
выражались  на  каком-то  самодельном  языке,   сразу   обнажая
задушевные мысли.
    --  Пару  мало!  Пошуруй  топку  и  просифонь, чтоб баланец
загремел,-- тогда возьмем!
            Баланс   --   автоматический   предохранитель    от
излишнего давления пара в котле. (Прим. автора.)
    --  Закуривай!--  крикнул рабочим Пухов, догадавшись о том,
что делается на паровозе.
    Начальник дистанции тоже вынул кисет и  насыпал  в  кусочек
газеты зеленой самогонной махорки.
    К  метели  давно  притерпелись  и  забыли  про нее, как про
нормальный воздух. Покурив,  Пухов  вылез  из  вагона  и  здесь
только обнаружил гром бури, злобу холода и пальбу сухого снега.
    -- Вот сволота!-- сказал Пухов, еле управляясь с тем, с чем
ему нужно было управиться.
    Вдруг  бешено  заревел баланс паровоза, спуская лишний пар.
Пухов вскочил в вагон -- и паровоз сейчас же и  разом  выхватил
снегоочиститель  из  снежного  бугра, пробуксовав колесами так,
что огонь посыпался из рельс. Пухов даже увидел, как  хлестнула
вода  из  паровозной трубы от слишком большого открытия пара, и
оценил машиниста за отвагу:
    -- Хорош парень у нас на паровозе!
    -- А?-- спросил старший рабочий Шугаев.
    -- Чего а?-- ответил Пухов.-- Чего акаешь-то? Горе  кругом,
а ты разговариваешь.
    Шугаев поэтому замолчал.
    Паровоз прогудел два раза, а начальник дистанции крикнул:
    -- Закрой работу!
    Пухов рванул рычаг и поднял щит.
    Подъезжали  к переезду, где лежали контррельсы. Такие места
проезжали без  работы:  щит  снегоочистителя  резал  снег  ниже
головки  рельса  и  не  мог работать, когда у рельса что-нибудь
находилось -- тогда снегоочиститель опрокинулся бы.
    Проехав переезд, снегоочиститель понесся  открытой  степью.
Укрытый  снегом,  лежал  искусный  железный  путь. Пухов всегда
удивлялся пространству.  Оно  его  успокаивало  в  страдании  и
увеличивало радость, если ее имелось немного.
    Так и теперь -- поглядел в запушенное окно Пухов: ничего не
видно, а приятно.
    Снегоочиститель,  имея  жесткие рессоры, гремел, как телега
по кочкам, и, ухватывая снег, тучей пушил его на  правый  откос
пути,  трепеща  выкинутым  крылом;  это  крыло  назначено  было
швырять снег на сторону -- то оно и делало.
    В Графской сделали значительную стоянку. Паровоз брал воду,
помощник машиниста  чистил  дымовую  коробку,  топку  и  прочее
огневое хозяйство.
    Обмерзший машинист ничего не делал, а только ругался на эту
жизнь.  Из  штаба  какого-то  матросского  отряда,  стоявшего в
Графской, ему принесли спирту, и Пухов тоже прошел  в  долю,  а
начальник дистанции отказался.
    -- Пей, инженер,-- предложил ему главный матрос.
    -- Благодарю покорно. Я ничего не пью,-- уклонился инженер.
    --  Ну,  как  хочешь!--  сказал  матрос.--  А  то  выпей --
согреешься! Хочешь, рыбы принесу покушаешь?
    Инженер опять отказался, по неизвестной причине.
    -- Эх ты, тина!-- сказал тогда оскорбленный матрос.--  Ведь
тебе  с душой дают -- нам же не жалко,-- а ты не берешь! Поешь,
пожалуйста!
    Машинист и Пухов  пили  и  жевали  все  напролом,  улыбаясь
насчет начальника.
    --  Отстань  ты от него!-- обрубил другой матрос.-- Он есть
хочет, но идея его не велит!
    Начальник  дистанции  смолчал.  Есть  он  действительно  не
хотел.  Месяц  назад  он  вернулся  из  командировки  -- из-под
Царицына, где сдавал восстановленный  мост.  Вчера  он  получил
депешу,  что мост просел под воинским поездом: клепка моста шла
наспех, неквалифицированные рабочие ставили заклепки  на  живую
нитку, и теперь фермы моста расшились -- от одного чувства веса
мало-мальски грузного поезда.
    Два  дня  назад  началось следствие по делу моста, и дома у
начальника   дистанции   лежала   повестка    от    следователя
железнодорожного   Ревтрибунала.   Назначенный   в   экстренную
поездку, инженер не мог пойти в Ревтрибунал, но помнил об этом.
Поэтому ему не пилось и не елось. Но страха он  тоже  не  имел,
терзаясь сплошным равнодушием; равнодушие, он чувствовал, может
быть  страшнее  боязливости -- оно выпаривает из человека душу,
как воду медленный огонь, и  когда  очнешься  --  останется  от
сердца одно сухое место; тогда человека хоть ежедневно к стенке
ставь  --  он  покурить  не  попросит:  последнее  удовольствие
казнимого.
    -- Теперь куда поедете?-- спросил у Пухова главный матрос.
    -- Должно, на Грязи!
    -- Верно: под Усманью два эшелона  и  броневик  в  сугробах
застряли!--   вспомнил  матрос.--  Казаки,  говорят,  Давыдовку
взяли, а снаряды за Козловом в заносах стоят!
    -- Расчистим, сталь режем, а снег -- вещество  чепуховое!--
уверенно   определил  Пухов,  спешно  допивая  последние  капли
спирта, чтобы ничто не пропадало в такое время.
    ----
    Тронулись на Грязи. Пассажиром напросился старичок -- будто
бы ехал от сына в Лиски,-- а кто ж его знает!
    Поехали. Загремел балансир, кидая щит то  вниз,  то  вверх,
забурчали рабочие, которым не досталось матросской жирной рыбы.
    --  Яблок бы моченых я теперь поел!-- сказал на полном ходу
снегоочистителя Пухов.-- Ух, и поел бы -- ведро бы съел!
    --   А    я    бы    сельдь    покушал!--    ответил    ему
старичок-пассажир.--  Люди  говорят, что в Астрахани сельди той
миллионы пудов гниют, только маршрутов туда нету!
    -- Тебя посадили, ты и  молчи  сиди!--  строго  предупредил
Пухов.-- Сельдь бы он покушал! Будто без него съесть ее некому!
    --  А  я,--  встрял  в  разговор  помощник  Пухова, слесарь
Зворычный,-- на свадьбе в Усмани был, так полного  петуха  съел
-- жирен был, дьявол!
    --  А  сколько  петухов-то  было на столе?-- спросил Пухов,
чувствуя на вкус того петуха.
    -- Один и был -- откуда теперь петухи?
    -- Что ж тебя не выгнали со свадьбы?--  допытывался  Пухов,
желая, чтоб его выгнали.
    --  Нет,  я  сам  рано  ушел. Вылез из стола, будто на двор
захотел,-- мужики часто ходят,-- и ушел.
    -- А тебе, старик, не пора слезать -- деревня твоя не видна
еще?-- спросил Пухов пассажира.-- Гляди, а то разбалакаешься --
проскочишь!
    Старик подскочил к окну, подышал на стекло и потер его.
    -- Места будто знакомые пошли --  будто  Хамовские  выселки
торчат на юру.
    -- Раз Хамовские выселки -- тебе к месту,-- сказал сведущий
Пухов.-- Слезай, пока на подъем прем!
    Старик почухался с мешком и покорно возразил:
    -- Машина ходко бежит, аж воздух журчит,-- жутко убиваться,
господин машинист! Может, окоротить позволите на одну минуту --
я враз.
    --  Обдумал!--  осерчал  Пухов.--  Окоротить  ему  казенную
машину в военное время! Теперь до  самых  Грязей  остановки  не
будет!
    Старик смолчал, а потом спросил особо покорным голосом:
    --  Сказывали,  тормоза  теперь  могучие пошли -- на всякую
скороту окорот дают!
    -- Слазь, слазь,  старик!--  серчал  Пухов.--  Скороту  ему
окоротить!  Не  на  каменную гору прыгаешь, а в снег! Так мягко
придется, что сам полежишь -- и потянешься еще!
    Старик вышел на  наружную  площадку,  осмотрел  веревку  на
мешке  -- не для прочности, конечно, а для угона времени, чтобы
духу набраться,-- а потом пропал: должно, шлепнулся.
    ----
    С Грязей снегоочистителю вручили  приказ:  вести  за  собой
броневик и поезд наркома, пробивая траншею в заносах, вплоть до
Лисок.
    Снегоочистителю  дали  двойную тягу: другой паровоз уступил
поезд  наркома  --  громадную  спокойную  машину   Путиловского
завода.
    Тяжелый  боевой  поезд  наркома  всегда  шел на двух лучших
паровозах.
    Но и два паровоза теперь обессилели от  снега,  потому  что
снег хуже песка. Поэтому не паровозы были в славе в ту мятежную
и снежную зиму, а снегоочистители.
    И   то,  что  белых  громила  артиллерия  бронепоездов  под
Давыдовкой и Лисками, случилось потому, что бригады паровозов и
снегоочистителей крушили сугробы, не  спя  неделями  и  питаясь
сухой кашей.
    Пухов,  например,  Фома  Егорыч,  сразу почел такое занятие
обыкновенным делом и только  боялся,  что  исчезнет  махорка  с
вольного  рынка;  поэтому  дома  имел  ее  пуд, проверив вес на
безмене.
    Не доезжая станции Колодезной,  снегоочиститель  стал:  два
могучих  паровоза,  которые  волокли  его,  как плуг, влетели в
сугроб и зарылись по трубу.
    Машинист-петроградец  с  поезда  наркома,  ведший  головной
паровоз,  был  выбит  из сиденья и вышвырнут на тендер от удара
паровоза в снег и  мгновенной  остановки.  А  паровоз  его,  не
сдаваясь,  продолжал  буксовать  на  месте,  дрожа  от свирепой
безысходной силы, яростно прессуя грудью горы снега впереди.
    Машинист  прыгнул  в  снег,  катаясь  в  нем  окровавленной
головой и бормоча неслыханные ругательства.
    К  нему  подошел  Пухов  с  четырьмя  собственными зубами в
кулаке -- он стукнулся челюстью  о  рычаг  и  вытащил  изо  рта
ослабшие  лишние  зубы.  В другой руке он нес мешочек со своими
харчами хлеб и  пшено.  Не  глядя  на  лежащего  машиниста,  он
засмотрелся  на  его  замечательный паровоз, все еще бившийся в
снегу.
    -- Хороша машина, сволочь!
    Потом крикнул помощнику:
    -- Закрой пар, стервец, кривошипы порвешь!
    С паровоза никто не ответил.
    Положив харчи на снег и зашвырнув зубы, Пухов сам полез  на
паровоз, чтобы закрыть регулятор и сифон.
    В  будке  лежал  мертвый  помощник.  Его бросило головой на
штырь, и в расшившийся череп просунулась медь -- так он повис и
умер, поливая кровью мазут на полу. Помощник стоял на  коленях,
разбросав  синие  беспомощные  руки  и  с  пришпиленной к штырю
головой.
    "И как он, дурак, нарвался на штырь? И как раз ведь в темя,
в самый  материнский  родничок  хватило!"--  обнаружил  событие
Пухов.
    Остановив  бег на месте бесившегося паровоза, Пухов оглядел
все его устройство и снова подумал о помощнике:
    "Жалко дурака: пар хорошо держал!"
    Манометр  действительно  и  сейчас   показывал   тринадцать
атмосфер, почти предельное давление,-- и это после десяти часов
хода в глубоком плотном снегу!
    Метель  стихала, переходя в мокрый снегопад. Вдалеке дымили
на расчищенных путях броневик и поезд наркома.
    Пухов с паровоза ушел. Рабочие снегоочистителя и  начальник
дистанции лезли по живот в снегу к паровозу.
    Со  второго паровоза тоже сошла бригада, перевязав разбитые
головы грязными обтирочными концами.
    Пухов подошел к  петроградскому  машинисту.  Тот  сидел  на
снегу и прикладывал его к окровавленной голове.
    --  Ну  что,--  обратился  он к Пухову,-- как стоит машина?
Закрыл поддувала?
    -- Все на месте, механик!-- ответил по-служебному  Пухов.--
Помощник  только  твой убился, но я тебе Зворычного дам, парень
умственный, только жрать здоров!
    -- Ладно,-- сказал машинист.-- Положи-ка мне хлебца на рану
и портянкой окрути! Кровь, сатану, никак не заткну!
    ----
    Из-за снегоочистителя выглянула милая усталая морда лошади,
и через две минуты к паровозу подъехал казачий отряд в  человек
пятнадцать.
    Никто на них не обратил нужного внимания.
    Пухов  со  Зворычным закусывали; Зворычный советовал Пухову
непременно вставить зубы, только стальные и никелированные -- в
воронежских  мастерских  могут  сделать:  всю  жизнь  тогда  не
изотрешь о самую твердую пищу!
    -- Опять выбить могут!-- возразил Пухов.
    --  А мы тебе их штук сто наделаем,-- успокоил Зворычный.--
Лишние в кисет в запас положишь.
    -- Это ты верно говоришь,--  согласился  Пухов,  соображая,
что  сталь  прочней  кости  и  зубов  можно наготовить массу на
фрезерном станке.
    Казачий офицер, видя спокойствие мастеровых,  растерялся  и
охрип голосом.
    --  Граждане  рабочие!--  нарочито  сказал  офицер, ворочая
полубезумными  глазами.--  Именем   Великой   Народной   России
приказываю  вам  доставить  паровозы  и  снегочистку на станцию
Подгорное. За отказ -- расстрел на месте!
    Паровозы тихо  сипели.  Снег  падать  перестал.  Дул  ветер
оттепели и далекой весны.
    У  машиниста  кровь на голове свернулась и больше не текла.
Он почесал сухую корку сукровицы и  трудным,  ослабевшим  шагом
пошел на паровоз.
    --  Пойти воды покачать и дров подложить -- машину морозить
неохота!
    Казаки вынули револьверы и окружили мастеровых. Тогда Пухов
рассерчал:
    -- Вот сволочи, в механике не понимают, а командуют!
    -- Што-о!-- захрипел офицер.-- Марш на паровоз, иначе  пулю
в затылок получишь!
    --  Что  ты,  чертова  кукла,  пулей  пугаешь!--  закричал,
забываясь, Пухов.-- Я сам тебя гайкой смажу! Не видишь,  что  в
перевал сели и люди побились! Фулюган, черт!
    Офицер  услышал  короткий  глухой  гудок броневого поезда и
обернулся, подождав стрелять в Пухова.
    Начальник дистанции лежал на шинели, постеленной на снег, и
о чем-то  мрачно  размышлял,  рассматривая  хилое,  потеплевшее
небо.
    Вдруг на паровозе по-плохому закричал человек. То, наверно,
машинист снимал со штыря своего разбитого помощника.
    Казаки  сошли с коней и бродили вокруг паровоза, как бы ища
потерянное.
    -- По коням!-- крикнул казакам офицер, заметя вывернувшийся
из закругления бронепоезд.-- Пускай паровозы, стрелять начну!--
и выстрелил  в  голову  начальника  дистанции  --  тот   и   не
вздрогнул,  а  только засучил усталыми ногами и отвернулся вниз
лицом ото всех.
    Пухов  вскочил  на  паровоз  и  заревел   во   всю   сирену
прерывистой  тревогой.  Догадливый машинист открыл паровой кран
инжектора, и весь паровоз укутался паром.
    Казачий отряд начал напропалую расстреливать рабочих, но те
забились под паровозы, проваливались, убегая,  в  сугробы,--  и
все уцелели.
    С   бронепоезда,   подошедшего   к   снегоочистителю  почти
вплотную, ударили из трехдюймовки и прострочили из пулемета.
    Отскакав саженей на двадцать, казачий отряд начал тонуть  в
снегах и был начисто расстрелян с бронепоезда.
    Только одна лошадь ушла и понеслась по степи, жалобно крича
и напрягая худое быстрое тело.
    Пухов долго глядел на нее и осунулся от сочувствия.
    С  бронепоезда  отцепили  паровоз  и  подвели  его  сзади к
снегоочистителю толкачом.
    Через час,  подняв  пар,  три  паровоза  продавили  снежный
перевал на путях и вырвались на чистое место.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0725 сек.