Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Леонид Андреев. - Рассказ о семи повешенных

Скачать Леонид Андреев. - Рассказ о семи повешенных

     Посвящается Л. И. Толстому

        "1. В ЧАС ДНЯ, ВАШЕ ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВО"

     Так как министр был человек очень тучный, склонный  к апоплексии, то со
всякими  предосторожностями,   избегая   вызвать   опасного   волнения,  его
предупредили,  что на  него готовится очень серьезное  покушение.  Видя, что
министр встретил известие спокойно и даже с улыбкой, сообщили и подробности:
покушение  должно  состояться на следующий день, утром,  когда он  выедет  с
докладом; несколько человек террористов, уже выданных  провокатором и теперь
находящихся   под  неусыпным  наблюдением  сыщиков,   должны  с  бомбами   и
револьверами собраться в час дня у подъезда и ждать его  выхода. Здесь их  и
схватят.
     - Постойте,- удивился министр,-  откуда же они знают, что я поеду в час
дня с докладом, когда я сам узнал об этом только третьего дня?
     Начальник охраны неопределенно развел руками:
     - Именно в час дня, ваше превосходительство.
     Не то удивляясь, не то  одобряя  действия полиции, которая устроила все
так  хорошо,  министр покачал  головою  и  хмуро улыбнулся толстыми  темными
губами; и с тою же улыбкой, покорно, не желая и в дальнейшем мешать полиции,
быстро собрался и уехал ночевать в чей-то чужой  гостеприимный дворец. Также
увезены   были  из  опасного   дома,   около   которого   соберутся   завтра
бомбометатели, его жена и двое детей.
     Пока горели огни в чужом дворце  и приветливые знакомые лица кланялись,
улыбались и негодовали, сановник испытывал чувство приятной возбужденности -
как будто ему уже  дали  или сейчас дадут большую и неожиданную  награду. Но
люди разъехались,  огни погасли, и сквозь  зеркальные  стекла  на  потолок и
стены лег кружевной  и  призрачный  свет электрических  фонарей; посторонний
дому,  с его  картинами, статуями и тишиной, входившей с улицы, сам  тихий и
неопределенный,  он будил тревожную мысль о тщете запоров, охраны и стен.  И
тогда  ночью,   в  тишине  и  одиночестве  чужой  спальни,  сановнику  стало
невыносимо страшно.
     У него было что-то с почками, и при каждом  сильном волнении наливались
водою и опухали его  лицо,  ноги и руки, и от  этого он становился как будто
еще крупнее, еще толще и массивнее. И теперь, горою вздутого мяса возвышаясь
над  придавленными   пружинами  кровати,  он  с  тоскою  больного   человека
чувствовал свое опухшее,  словно чужое лицо и неотвязно думал о той жестокой
судьбе,  какую  готовили ему люди. Он вспомнил, один за другим, все недавние
ужасные случаи, когда  в  людей  его  сановного  и даже еще  более  высокого
положения бросали бомбы, и бомбы рвали на клочки тело, разбрызгивали мозг по
грязным кирпичным стенам,  вышибали зубы из  гнезд. И  от этих  Воспоминаний
собственное тучное  больное  тело,  раскинувшееся на кровати,  казалось  уже
чужим, уже испытывающим огненную силу взрыва; и чудилось, будто руки в плече
отделяются  от туловища, зубы выпадают,  мозг разделяется на  частицы,  ноги
немеют  и  лежат  покорно,  пальцами вверх,  как  у покойника.  Он  усиленно
шевелился,  дышал громко, кашлял,  чтобы  ничем не  походить  на  покойника,
окружал  себя  живым шумом  звенящих пружин,  шелестящего  одеяла;  и  чтобы
показать, что он совершенно  жив, ни капельки не умер и далек от смерти, как
всякий другой  человек,- громко  и отрывисто басил  в  тишине  и одиночестве
спальни:
     - Молодцы! Молодцы! Молодцы!
     Это  он  хвалил  сыщиков, полицию и солдат, всех тех, кто охраняет  его
жизнь  и так своевременно, так ловко  предупредили убийство. Но шевелясь, но
хваля,  но  усмехаясь  насильственной кривой улыбкой,  чтобы  выразить  свою
насмешку над глупыми террористами-неудачниками, он  все еще не верил  в свое
спасение, в  то, что жизнь вдруг, сразу,  не уйдет от него.  Смерть, которую
замыслили  для него люди и которая была только в их мыслях, в их намерениях,
как будто уже  стояла тут, и будет стоять, и не уйдет, пока тех не  схватят,
не отнимут у них бомб и не посадят их в крепкую  тюрьму. Вон  в том углу она
стоит и не  уходит -  не может уйти, как послушный солдат, чьей-то  волею  и
приказом поставленный на караул.
     -  В  час  дня, ваше  превосходительство! -  звучала  сказанная  фраза,
переливалась на все голоса: то весело-насмешливая, то сердитая, то упрямая и
тупая. Словно поставили в  спальню сотню заведенных граммофонов, и  все они,
один за другим, с  идиотской старательностью  машины выкрикивали приказанные
им слова:
     - В час дня, ваше превосходительство.
     И этот завтрашний ?час дня?, который еще так недавно ничем не отличался
от  других,  был только спокойным движением  стрелки  по  циферблату золотых
часов, вдруг приобрел зловещую убедительность, выскочил из  циферблата, стал
жить  отдельно,  вытянулся, как огромный черный столб, всю жизнь разрезающий
надвое.  Как будто ни до него, ни после него не  существовало никаких других
часов, а  он только один, наглый и  самомнительный,  имел  право на какое-то
особенное существование.
     - Ну? Чего тебе надо? - сквозь зубы, сердито спросил министр.
     Орали граммофоны:
     - В  час дня, ваше  превосходительство! -  И черный  столб ухмылялся  и
кланялся.
     Скрипнув зубами, министр приподнялся  на постели  и сел, опершись лицом
на ладони,- положительно он не мог заснуть в эту отвратительную ночь.
     И с ужасающей яркостью, зажимая лицо пухлыми надушенными  ладонями,  он
представил себе, как завтра  утром он вставал  бы, ничего не зная, потом пил
бы кофе, ничего не зная,  потом одевался бы в прихожей. И ни он, ни швейцар,
подававший  шубу,  ни  лакей, приносивший кофе, не знали бы,  что совершенно
бессмысленно пить кофе, одевать шубу,  когда  через несколько  мгновений все
это: и  шуба, и его тело, и  кофе, которое в нем,  будет уничтожено взрывом,
взято  смертью. Вот швейцар открывает  стеклянную дверь... И  это он, милый,
добрый, ласковый швейцар, у которого  голубые  солдатские глаза и ордена  во
всю грудь, сам,  своими руками открывает страшную дверь,- открывает,  потому
что не знает ничего. Все улыбаются, потому что ничего не знают.
     - Ого! - вдруг громко сказал он и медленно отвел от лица ладони.
     И,  глядя в  темноту, далеко перед собою,  остановившимся,  напряженным
взглядом, так же  медленно протянул руку, нащупал рожок и зажег  свет. Потом
встал и, не надевая туфель, босыми  ногами по ковру  обошел чужую незнакомую
спальню, нашел еще рожок от стенной лампы и зажег. Стало светло и приятно, и
только  взбудораженная  постель  со  свалившимся на пол одеялом  говорила  о
каком-то не совсем еще прошедшем ужасе.
     В ночном белье, с  взлохматившейся  от беспокойных движений  бородою, с
сердитыми глазами, сановник был  похож на всякого другого сердитого старика,
у которого бессонница  и  тяжелая одышка. Точно оголила  его смерть, которую
готовили для него  люди, оторвала  от пышности и  внушительного великолепия,
которые его окружали,- и трудно было  поверить, что  это  у  него  так много
власти, что это его тело, такое  обыкновенное,  простое  человеческое  тело,
должно  было погибнуть  страшно,  в огне и  грохоте  чудовищного взрыва.  Не
одеваясь  и не чувствуя холода, он сел  в  первое попавшееся кресло,  подпер
рукою  взлохмаченную  бороду  и  сосредоточенно,  в   глубокой  и  спокойной
задумчивости, уставился глазами в лепной незнакомый потолок.
     Так  вот в  чем дело! Так вот почему он так струсил и так взволновался!
Так вот почему она стоит в углу и не уходит и не может уйти!
     - Дураки! - сказал он презрительно и веско.
     - Дураки!  - повторил он громче и слегка повернул голову к двери, чтобы
слышали  те, к кому это относится. А относилось  это к тем, кого недавно  он
называл  молодцами  и  кто  в  излишке  усердия  подробно  рассказал  ему  о
готовящемся покушении.
     ?Ну,  конечно,- думал он глубоко, внезапно окрепшею и плавною  мыслью,-
ведь это теперь, когда мне рассказали, я знаю и мне страшно, а ведь тогда бы
я ничего не знал  и спокойно пил бы кофе. Ну, а потом, конечно, эта смерть,-
но  разве  я  так  боюсь  смерти?  Вот  у  меня болят почки,  и  умру  же  я
когда-нибудь,  а мне не страшно, потому что ничего  не  знаю.  А эти  дураки
сказали: в  час дня, ваше превосходительство. И  думали,  дураки, что я буду
радоваться, а вместо того она стала  в углу  и  не уходит. Не уходит, потому
что это  моя мысль.  И не  смерть  страшна, а знание  ее;  и было бы  совсем
невозможно жить, если бы человек мог вполне точно и определенно знать день и
час,  когда   умрет.  А  эти  дураки   предупреждают:   ?В  час   дня,  ваше
превосходительство!?
     Стало  так  легко и приятно,  словно кто-тс сказал  ему, что  он совсем
бессмертен и не умрет никогда. И, снова чувствуя себя сильным и умным  среди
этого  стада  дураков,  что так  бессмысленно  и  нагло  врываются  в  тайну
грядущего,  он задумался о блаженстве  неведения  тяжелыми  мыслями старого,
больного, много испытавшего человека. Ничему живому, ни  человеку, ни зверю,
не дано  знать  дня и часа своей смерти. Вот он был болен  недавно,  и врачи
сказали ему, что умрет, что нужно сделать  последние распоряжения,- а  он не
поверил им и действительно остался жив. А в молодости было так: запутался он
в жизни и решил покончить с собой; и револьвер приготовил, и письма написал,
и даже назначил час дня самоубийства,- а перед самым концом вдруг передумал.
И  всегда,  в самое последнее мгновение может  что-нибудь  измениться, может
явиться неожиданная  случайность, и оттого никто не может про  себя сказать,
когда он умрет.
     ?В час дня, ваше  превосходительство?,- сказали ему эти  любезные ослы,
и, хотя сказали только потому,  что смерть предотвращена, одно уже знание ее
возможного часа наполнило его ужасом. Вполне допустимо, что когда-нибудь его
и убьют, но завтра этого не будет - завтра этого не будет,- и он может спать
спокойно,  как бессмертный. Дураки, они не  знали, какой великий  закон  они
свернули  с места, какую  дыру открыли, когда сказали с этой своею идиотской
любезностью: ?В час дня, ваше превосходительство?.
     -  Нет, не  в  час  дня, ваше  превосходительство, а неизвестно  когда.
Неизвестно когда. Что?
     - Ничего,- ответила тишина.- Ничего.
     - Нет, ты говоришь что-то.
     - Ничего, пустяки. Я говорю: завтра, в час дня.
     И с внезапной острой тоскою в сердце он понял, что не будет ему ни сна,
ни покоя, ни радости, пока не пройдет этот проклятый, черный, выхваченный из
циферблата час. Только  тень  знания о том,  о чем не должно знать  ни  одно
живое существо,  стояла там в углу, и ее было достаточно, чтобы затмить свет
и нагнать на  человека  непроглядную тьму ужаса. Потревоженный однажды страх
смерти  расплывался по  телу, внедрялся в  кости,  тянул  бледную голову  из
каждой поры тела.
     Уже не завтрашних убийц боялся он,- они исчезли, забылись, смешались  с
толпою  враждебных  лиц  и  явлений,  окружающих его человеческую  жизнь,- а
чего-то  внезапного и  неизбежного: апоплексического  удара, разрыва сердца,
какой-то тоненькой глупой  аорты,  которая вдруг не  выдержит напора крови и
лопнет, как туго натянутая перчатка на пухлых пальцах.
     И страшною  казалась  короткая, толстая шея, и невыносимо было смотреть
на заплывшие короткие пальцы,  чувствовать,  как они коротки, как они  полны
смертельною  влагой. И если  раньше,  в  темноте, он  должен был шевелиться,
чтобы не походить на мертвеца, то теперь, в  этом ярком, холодно-враждебном,
страшном  свете, казалось ужасным, невозможным пошевелиться,  чтобы  достать
папиросу  - позвонить кого-нибудь. Нервы напрягались. И каждый  нерв казался
похожим на  вздыбившуюся выгнутую  проволоку, на  вершине  которой маленькая
головка с  безумно  вытаращенными  от  ужаса глазами,  судорожно  разинутым,
задохнувшимся, безмолвным ртом. Нечем дышать.
     И  вдруг  в  темноте, среди пыли  и паутины,  где-то под  потолком ожил
электрический  звонок. Маленький  металлический  язычок  судорожно, в ужасе,
бился о край звенящей чашки, замолкал - и снова трепетал в непрерывном ужасе
и звоне. Это звонил из своей комнаты его превосходительство.
     Забегали  люди. Там и здесь,  в люстрах и по стене, вспыхнули отдельные
лампочки,- их  мало было  для света, но достаточно для того, чтобы появились
тени. Всюду появились они: встали в  углах, протянулись по потолку; трепетно
цепляясь за каждое возвышение, прилегли к стенам; и трудно было  понять, где
находились   раньше   все  эти   бесчисленные  уродливые,  молчаливые  тени,
безгласные души безгласных вещей.
     Что-то громко говорил густой дрожащий голос. Потом требовали доктора по
телефону: сановнику было дурно. Вызвали и жену его превосходительства.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.054 сек.