Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Юмор

Леонид Богданов - Без социалистического реализма (сборник)

Скачать Леонид Богданов - Без социалистического реализма (сборник)

Решение

     За  стеной  у  инженера  Комова   через  регулярные  промежутки  тишины
раздавались  взрывы  смеха. На гребне смеховой волны  выделялся  тоненький и
заливчатый женский хохоток.  Парторг завода Лейкин мрачно шагал  по комнате,
поскрипывая начищенными хромовыми сапогами. Он хмуро возмущался.
     -- Наверное, опять анекдоты, --  говорил  он жене. --  Опять, наверное,
черт его знает, какие пакости говорят.
     Жена Лейкина сидела за обеденным столом и, склонив на бок подстриженную
под  мальчика  голову, скрипела вечным пером в толстой общей  тетради. Перед
ней лежал раскрытый томик Ленина.
     -- Коля?  -- спросила она  усталым  голосом.  --  Зачем  вообще  писать
конспекты, если есть книги?
     -- Так надо, -- буркнул парторг. -- Конспект -- это доказательство, что
ты серьезно прорабатывала.
     В это время за стеной брынькнула гитара  и сочный баритон Комова завел:
"Поцелуй меня, потом я тебя"... Инженер пел с цыганским надрывом.
     -- Типичное бытовое разложение, -- констатировал Лейкин. -- Эх, вызвать
бы его на бюро и продраить с песком! -- добавил он почти мечтательно.
     С тех пор, как инженер Комов появился на заводе, у Лейкина  просто руки
чесались задать ему прочухана. Статный, пышащий  здоровьем Комов с первых же
дней   начал   устраивать  пирушки.   Женщины  были  от  него  без  ума.   В
заводоуправлении  только  и  разговоров  было:  "Ах,  Комов  сказал!..  А вы
слышали, что Комов..."
     Желтый,  словно табачный лист, Лейкин возненавидел  его. Как-то парторг
не выдержал и сказал директору Вергунову:
     -- Пора  поставить этого Комова на место. Он разбалтывает дисциплину. Я
говорю это вам со всей партийной принципиальностью!..
     Вергунов  почесал  волосатым  пальцем  гладко  выбритый   подбородок  и
примирительным тоном сказал:
     --  Пошаливает  парень, что  верно, то верно.  Но  работает  хорошо.  С
заданиями справляется. План вытягивает. Стоит ли подымать шум?
     --  Если  бы  он  не  выполнял  план, был  бы  другой  разговор. Но его
поведение, его пагубное влияние  на коллектив... В общем, со всей  партийной
принципиальностью...
     -- Мда...  --  перебил  протяжно  директор  и,  посмотрев через  голову
парторга  на закрытую  дверь, тихо  сказал:  -- У него в Москве большая рука
есть. Не советую, как своему, так сказать, затрагивать...
     С тех пор  Лейкин возмущался поведением Комова только дома,  а на людях
старался не замечать инженерских проделок.
     -- Коля! -- опять заныла жена парторга. -- Глаза уже  слепнут. Не  могу
больше конспектировать.
     -- Надо, Вера. Ты должна на семинаре показать другим женщинам пример.
     -- Но ведь ты же сам проводишь семинар, -- начала повышать  голос Вера.
-- Ты сам видишь, что я стараюсь. Зачем  тебе конспект,  как  доказательство
серьезной проработки?..
     В это время в дверь громко  забухали. Скрипя сапогами Лейкин подошел  к
двери и решительно открыл ее. На пороге стояла кудрявая белобрысая девчушка,
лет  девяти.  Парторг  часто  видел  ее  играющей  около их  дома.  Девчушка
удивленно смотрела  большими  голубыми  глазами  на него и  смачно  хрустела
конфетой.
     -- Тебе чего? -- строго спросил Лейкин.
     Девчушка  громко проглотила,  при  этом,  словно  гусь,  вытянув вперед
голову, и одним духом выпалив:
     -- Вам  от ней письмо и просила  не ждать ответа! -- передала  парторгу
конверт и, круто повернувшись, запрыгала вниз по лестнице.
     Промычав что-то насчет того, что и в воскресенье не дают покоя, парторг
вскрыл  конверт,  прочел  коротенькую  записку,  написанную  с  завитушками,
красивым  почерком  и, ничего не  поняв,  оторопело,  словно  конь,  замотал
головой.
     -- Что там такое? -- спросила,  заинтересовавшись, Вера. По всему  было
видно, ей хотелось рассеяться. Хоть на минуту оставить нудный конспект.
     Парторг принялся опять перечитывать записку, на этот раз в голос:
     --  Забудь меня, между нами все кончено. Не думай, пожалуйста, что я не
смогу прожить и без тебя. Оставайся с  ней и я  желаю тебе счастья... Гм, --
удивленно промычал парторг и  уже другим голосом добавил: -- Подпись -- одна
буква "тэ"...
     -- Очень интересно! -- громко и нараспев проговорила Вера.
     -- Чертовщина какая-то.
     Парторг тупо осмотрел конверт со всех сторон, зачем-то заглянул в него,
повертел в руках записку.
     -- Сволочь!  --  шипя и со смаком проговорила Вера. --  Мер-р-рзавец!..
Святоша  чертов!.. Конспекты, семинары изучать должна! -- начав с шипения, с
каждым  словом  Лейкина  повышала голос. -- Ты  жена  передового человека!..
Новое общество!.. Высокая мораль!..
     Пытаясь успокоить жену, Лейкин глухо и монотонно повторял: "Верочка. ..
Верочка..."   Но   остановить  Верочку  было  невозможно.   Она  выкрикивала
проклятия, поносила его и, наконец, на самой высокой ноте взвизгнула:
     -- К маме в Рязань уеду!..
     За стеной тот же баритон с цыганским надрывом запел:
     "Не плачь, дитя, утри слезу!.."
     -- Ну, я это так не  оставлю!  -- дрожащим от  гнева голосом проговорил
Лейкин. -- Я знаю, чьи это шуточки!. .
     -- Нет, это я не оставлю! -- истерически вскрикнула жена. -- Святоша!..
Шарлатан!..  Думаешь,  я  не  знаю,   как   ты   цифры  плана  с  директором
подтасовываешь?!..
     --  Тише, -- скривился,  как от  зубной  боли,  парторг. -- Не сходи  с
ума...
     -- Тут  мало  сойти  с  ума  с  таким  обормотом!  Конспекты...  Покажи
пример... А сам путается с  бабами... -- Вера,  внезапно перейдя  на  ровный
голос, раздельно сказала: -- Все. Довольно. С подлецом жить не буду. Спасибо
твоей этой самой. Без нее я бы не решилась. А хотела, ой как хотела...
     -- Не говори глупости, -- примирительным тоном сказал Лейкин и погрозил
кулаком стене:  -- А  этому молодцу я  так  не оставлю!.. Со всей  партийной
принципиальностью...
     В двери сильно постучали  и Лейкин не успел докончить. На пороге стояла
та же белокурая с кудряшками.
     --  Вот  она  еще передала  и не хочет никаких ответов, -- затараторила
девчушка и передала Лейкину небольшое серебряное кольцо с бирюзовым камнем.
     -- Стой! -- схватил ее Лейкин за руку. -- Кто тебя посылает?
     --  А  я вот не скажу! -- дерзко ответила девчушка.  --  Пустите  руку,
больно! Он думает, если он инженер, так может руки крутить.
     И тут Лейкин мигом все сообразил.
     -- Слышишь? -- торжествующе проговорил он и сразу же спросил девчушку:
     -- Так значит я инженер?
     -- Сами знаете.
     -- Инженер Комов?
     -- А то кто, Пушкин?
     Лейкин отпустил девчушку и ее словно ветром сдуло.
     -- Ну вот, все ясно, -- проговорил он, снисходительно улыбаясь.
     Вера громко  высморкалась,  вытерла  платком заплаканные глаза и упрямо
проговорила:
     -- А мне все равно. Уеду к маме и дело с концом. Разве это жизнь? ..
     -- Веруся, ну брось, это же было недоразумение, -- заворковал Лейкин.
     --  Правда, что  недоразумение,  --  сухо проговорила Вера.  -- Куда  я
раньше смотрела? Ни рожи,  ни кожи, одна только надутая морда. Передовой, --
передразнила она.  --  Со  всей  партийной принципиальностью... Ты  даже  за
бабами не умеешь поволочиться, как тот Комов. Вот это мужчина! А ты что? Баб
я тебе может быть и простила бы. В общем, все кончено...
     И глядя, как жена смотрит на него, гадливо  морщась, Лейкин понял,  что
она твердо решилась. А за стеной баритон опять затянул: "Поцелуй меня..."
     И Лейкину так стало завидно, что он не может быть таким, как Комов, что
он твердо решил -- продраить, сукиного сына, черт с  ним, что рука в Москве!
Решил и тут  же  подумал, что у него не хватит  смелости продраить,  что  он
просто трус, что  парторгом он стал из-за  своей неспособности занять другое
место, где бы он мог так работать и веселиться,  как  этот Комов. И в первый
раз он почувствовал себя ничтожеством.

--------
Таких не надо

     Актер   Запальский   всегда   играл   бандитов,   вредителей,   пьяниц,
прогульщиков, а один раз ему  пришлось  сыграть Гитлера.  Ничего,  сыграл  и
Гитлера.  А вот  когда  в  прошлом  году  Запальскому  хотели  вручить  роль
положительного    героя,   какого-то    чересчур   придирчивого    ко   всем
парторга-трезвенника,  Запальский  устроил  шекспировский скандал.  Он долго
бушевал,   кричал,  что   у  него  есть   враги,  грозился   уйти  из  этого
провинциального  театра  в столичный  МХАТ,  но на  своем  все  же  настоял.
Отвоевал роль  лодыря и спекулянта.  Сногсшибательный  успех  имел!  Публика
ходила в театр только из-за Запальского.
     Все шло  отлично,  пока совсем  недавно актер Запальский  не ударился в
ересь. То ли  ему  надоело пожинать лавры, то ли ему наскучило быть любимцем
публики, но он вдруг при распределении ролей в новой пьесе попросил дать ему
роль Сталина.
     Художественный руководитель театра Ник. Помпеев схватился за голову:
     -- Невозможно это, Сергей Сергеевич!  --  начал умолять он Запальского.
-- Ведь публика  вас обожает. Только вы появитесь на сцене в гриме  Сталина,
вам устроят такой фурор,  какого  Сталин при жизни  не имел. Теперь это даже
неприлично.
     Запальский смилостивился и говорит:
     -- Хорошо, так и быть, сыграю Ленина!
     Но тут  выступил  актер Мамалыгов, всегда игравший самые  положительные
роли,  а  поэтому  оскорбленный,   нелюбимый  публикой,   и  говорит   таким
утробно-медовым голосом:
     --  Товарищи, это  политическая  ошибка!  Как  можно Сергею  Сергеевичу
Запальскому,  исполнителю  отрицательных  персонажей,  давать  роль   самого
товарища Ленина?.. А не истолкуют ли это, как...
     И  пошло,  пошло!..  Мамалыгов  договорился  до такой  диалектики,  что
художественного руководителя Ник. Помпеева, в свое время реабилитированного,
начали прошибать озноб и икота.
     Но Запальский не  растерялся,  не впал  в  малодушие и панику, и  когда
Мамалыгов окончил, он встал и заговорил:
     --  Товарищи,  дорогой  мой друг  Мамалыгов  высказал  много здравых  и
разумных мыслей, а вот слона-то и  не приметил. Роль Отелло, например, можно
играть и толстому и тонкому, и высокому, и низкому. Если у  автора  рожа  на
боку, если у  него  флюс и раздуло  щеку, все это терпимо. Мавр Отелло может
иметь какую угодно физию, потому что он жил в эпоху феодализма. Кому намажут
морду сажей, тот и может быть Отелло. А вот Ленин -- это другое дело. В этом
случае сажей дела не исправишь, а только напортишь. Надо иметь фактуру...
     И тут все  вдруг заметили, что Запальский маленького роста, невзрачный,
плюгавенький, что у него природная лысина, а по бокам рыжие волосы, и что он
говорит нарочито  картавя  и  держит голову этак криво,  словно  ему  по шее
съездили. А  когда гример  прикинул Запальскому  усы и  бороду, Ник. Помпеев
заключил Запальского в объятия, чмокнул в щеку и не мог нарадоваться:
     --  Сереженька,  сукин сын ты милый! --  говорил Ник. Помпеев. --  И до
чего, подлец, на Ленина  похож! Убить тебя мало, до чего натуральный  Ленин!
Просто хоть на стенку вешай!..
     В  общем, закрепили  за Запальским роль Ленина, хотя  и не обошлось без
натурального в таких случаях подсиживания и  хамства. Мамалыгов,  поняв, что
ему   не   светит  сыграть  роль  вождя  мирового  пролетариата,   долго   и
невразумительно что-то мычал о  школе Станиславского,  а потом  ввернул, что
Запальскому следовало  бы  заняться изучением  трудов Ленина для того, чтобы
войти  как следует  в роль.  Когда Мамалыгов  говорил, по  лицу его блуждала
ехидная  улыбочка, словно ему удалось  подсыпать  в  борщ ближнего  какой-то
нечисти.
     Запальский  удар  этот  принял, устоял  и  даже не пошатнулся. Он и сам
решил именно с  изучения творений Владимира Ильича постигнуть его гениальную
душу и тем самым создать образ потрясающей правдивости и силы.
     С этого-то все происшествие и началось.
     Поначалу Запальский мучился,  как грешник в аду. Возьмет  том  Ленина и
еще не  начнет читать, а на  него уже  зевота нападает, все у него  чешется,
животом даже хворал,  какие-то нервные тики у него появились, головные боли.
Потом  ничего, привык. Человек такая скотина, что ко всему привыкнуть может.
Йоги, говорят, на гвоздях привыкают спать. Спят, и когда им приснится мягкая
перина, просыпаются в холодном поту,  как от кошмара, как обыкновенные люди,
которым вдруг приснится, что они спят на гвоздях.
     В  общем,  Запальский постепенно  втянулся.  Мог, ни  разу  не  зевнув,
страниц  пятьдесят  за  один  присест  из  Ленина  прочитать.  Начал кое-что
запоминать, пересказывать. Дальше -- больше.  Запальский отпустил себе усы и
бородку  и уж  не только внешне,  но  и  внутренне стал походить на великого
Ильича.  День  и ночь  читает,  из Маркса  выписки делает, целые трактаты  с
цифрами и диаграммами стал, бродяга, писать. Да все так  серьезно,  с такими
безапелляционными  по-ленински утверждениями,  что парторг театра Кобылякин,
как-то  просмотрев  труды Запальского,  заскучал,  впал  в  уныние  и  подал
заявление  о предоставлении ему возможности  поехать на целину,  притом  как
можно скорее и как можно дальше.
     Политически чуткий товарищ  Кобылякин  укатил на целину, а на следующий
день, в день премьеры, и произошло это дикое и странное происшествие.
     Надо сказать, что все время репетиций и политического совершенствования
Запальский, вычитав где-то,  что  Ленин не  пил, не курил,  имел только одну
жену и только  одну любовницу,  с  большим  трудом заставил  себя  подражать
такому спартанскому образу жизни. Но в день премьеры Запальский не выдержал.
Может быть он  сильно волновался,  может быть традиции  взяли верх,  кто там
сейчас разберет,  почему, однако  по  пути в театр Запальский во  всем своем
ленинском виде зашел в пивную.
     Насосник, тот,  который  качает  пиво, долго  смотрел, разинув рот,  на
Запальского, потом от растерянности высморкался в фартук и говорит:
     --  Гражданин,  у вас такой  недозволенный вид, что  пива вам  не  могу
отпустить!
     --  То  есть,  почему   это  недозволенный?!   --  законно   возмутился
Запальский.  -- Ваше  дело  накачивать прибавочную стоимость  на  пене и  не
рассуждать о видах.
     -- Вы, гражданин, -- повысил голос насосник, -- мне тут политграмоту не
читайте, я сам партийный и завсегда честно борюсь за перевыполнение плана по
пиву и вобле. Вы лучше смывайтесь, пока я вас в шею не вытолкал!
     В общем, между ними завелась словесная перебранка. Народ, конечно, стал
на  шумок  подходить. Одни  вступаются  за Запальского,  мол,  ничего в этом
преступного  нет, если  человек  похож на Ленина,  и не убивать же  за такое
сходство  человека еще  в младенчестве. Другие  говорят  обратное, что, мол,
никому  не  дано право выглядеть, как Ленин, и что это сущее хулиганство так
выглядеть. Нашлись и такие, которые проявили нездоровое любопытство: дергали
Запальского за бороду -- не приклеена ли? А один сильно ослабевший гражданин
уцепился Запальскому в петельки и спросил:
     -- Ты что, ангел, пива хочешь, а в мамзолей не хочешь?..
     Тут  из задней  комнаты появился  милиционер, на ходу что-то дожевывая.
Увидел он Запальского и сразу за свисток. Свиснул и говорит:
     -- Граждане, давайте не будем!.. Пойдемте у раион! Подчинись, говорю!
     Не успел  Запальский какую-то цитату  в свое оправдание промычать,  как
милиционер ему  руку  скрутил,  поддал для резвости  коленком и  поволок. На
улице, конечно, народ не  знал  о  пивном  первоисточнике скандала. Видят --
тащит представитель закона знакомое безжизненное тело. Начали  делать разные
догадки,  мол,  ага!  и до него очередь  дошла!  Ну  и в  районном отделении
милиции дежурный  старший лейтенант  первым  долгом  подергал Запальского за
бороду, а потом изрек: дело это, мол, можно отнести к разряду политических и
поэтому  Запальскому  следовало  бы  набить  шею   и   отправить  в  комитет
госбезопасности для дальнейшей обработки.
     В  этот  момент  в  милицию  ввалился сам  товарищ Архимайский,  первый
секретарь горкома партии. Откуда успел пронюхать -- уму не постижимо!
     -- Ага,  -- говорит  товарищ Архимайский,  --  узнаю  вас,  вы  недавно
спекулянта Ночкина играли. Вполне талантливо изобразили. Однако, на этот раз
вам грозят большие неприятности.
     --  Помилуйте! -- взмолился  Запальский. -- Ну что я такого преступного
сделал? Что же в том ужасного, что я похож на Ленина?
     --  Удивляюсь  вам,  как  это  вы   не  понимаете,  --   пожал  плечами
Архимайский. --  Может  у вас хватит наглости  не  только мордой  копировать
великого  Ленина?  Если  вам сегодня безнаказанно  разрешить  выглядеть, как
Ленин, то завтра вы может попробуете писать, как Ленин?
     --  Зачем завтра, когда я уже давно  пишу,  как  Ленин? --  похвастался
Запальский.
     Товарищ Архимайский от удивления хрюкнул, а потом проговорил:
     -- Как можно даже думать об этом?! Ведь это хуже семи смертных грехов!
     --  Ошибаетесь.  Никакого греха  я  в  этом  не вижу,  а, наоборот,  --
невозмутимо так говорит Запальский. -- Почему Ленин  мог переделывать Маркса
и это не было грехом? И почему Запальскому нельзя переделывать Ленина?
     -- Да, но то был Ленин!
     -- А это я, Запальский. Или может быть вы считаете, что после Ленина не
может родиться на свет второй классик марксизма? Почему  никому не запрещено
поднять  больше  тяжести,  чем поднял самый классический рекордсмен?  Почему
можно сделать улучшения в  любой  машине самого гениального  конструктора? И
почему никому нельзя переплюнуть или исправить Ленина?
     От таких слов товарищу Архимайскому сделалось совсем не по себе.
     -- Берите его! -- воскликнул  он. -- Тащите его прямиком в  сумасшедший
дом, потому  что  он говорит совершенно здравые вещи! Нам таких мазуриков не
надо!
     И потащили Запальского.
     А на премьере Ленина  играл  Мамалыгов.  И так как  роли он не знал, ни
разу не репетировал, то может быть он даже  не из Ленина говорил, а повторял
что-нибудь из  заблуждений Троцкого.  Может быть  он  так и цитировал ошибки
Маха, хлестал из речей ренегата Каутского. Но  поскольку Мамалыгов изображал
Ленина,  то  все считали,  что  все  политически  верно  и  что  он  говорит
гениальные вещи.  Товарищ Архимайский, сидевший в первом ряду, говорят, даже
отбил себе ладони, аплодируя всей этой чуши и дичи.
     Запальский  же  сидит  в  сумасшедшем   доме  поныне.  Хорошо,  хоть  в
сумасшедшем, могло быть и хуже.

--------





 
 
Страница сгенерировалась за 0.1493 сек.