Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

ЭРНЕСТ УДЕТ - ЖИЗНЬ ЛЕТЧИКА

Скачать ЭРНЕСТ УДЕТ - ЖИЗНЬ ЛЕТЧИКА

Полет над вражеской территорией
Не успел я войти в комнату, как услышал слова Ниехауса: "Удет, ступайте и
доложите о своем прибытии лейтенанту Юстиниусу. Он уже дважды за вами посылал."
Я поправил фуражку так, чтобы кокарда находилась точно над переносицей и
направился по дороге, идущей вдоль шеренги серых бараков. Курсанты-летчики,
возвращавшиеся с утреннего марш-броска, с бряцанием и лязганьем промаршировали
мимо меня, неся полевые ранцы и карабины.
Что могло понадобиться от меня Юстиниусу? Может быть он выяснил наконец, кто
облил бензином хвост собаки, принадлежащей нашему капитану? Стал бы он вообще
беспокоиться об этом? Кроме того, вряд ли он находится здесь, в Дармштадте,
только для того, чтобы устраивать нагоняй пилотам. Прежде у него не было
обыкновения вмешиваться во внутренние дела резервистской летной части.
Я постучал в узкую дверь, на которой была прикреплена маленькая белая карточка:
"Л-т. Юстиниус" и вошел.
Юстиниус, в форменной рубашке, лежал на своей койке. Его китель был повешен на
спинку кресла, в петлице была прикреплена бросающаяся в глаза ленточка Железного
Креста. За открытым настеж окном разгорался погожий летний денек.
Я встал по стойке смирно.
"Садитесь, Удет", сказал Юстиниус, ногой столкнув со стула на пол пачку газет.
Я присел и уставился на него в ожидании.
"Сколько Вам лет?", начал он без предисловий.
"Девятнадцать, герр лейтенант".
"Хм", проворчал он, "слишком молод."
"Но скоро мне исполнится двадцать", добавил я быстро, "в апреле следующего
года."
От смеха у его глаз собрались морщинки. "Ну что ж, тогда вам лучше с этим
поторопиться", сказал он. "А как вы начали летать?"
Я начал понимать, зачем он меня позвал.
"Когда мне должно было исполнится пятнадцать, я был отчислен из мотоциклетной
части, к которой был приписан в качестве добровольца", ответил я нетерпеливо, "и
немедленно подал рапорт о переводе в резервистскую летную часть. Но они
отказались меня взять."
"Почему?"
"Потому что я был тогда еще молод", признал я неохотно.
Юстиниус снова засмеялся. "И что было потом?"
"После этого я получил подготовку в качестве частного пилота на заводе Отто в
Мюнхене."
"За свой счет?"
"Мой отец заплатил две тысячи марок и отделал ванную комнату для господина
Отто."
Я хотел продолжить, но Юстиниус прервал меня, взмахнув рукой. Он поднялся, и
долго разглядывал меня своими жесткими голубыми глазами. "Хотите летать со мной
пилотом?", спросил он.
Хотя я уже ждал, что он именно так и скажет, я все равно покраснел. От радости.
Потому что Юстиниус - отличный парень. "Чертов сердитый пес", говорили о нем
курсанты.
"Конечно, герр лейтенант", взревел я против всех правил. Он кивнул мне дружески.

"Хорошо".
Я встал и направился к двери. Не успел я дойти до нее, как он вернул меня. "Этим
вечером свободны?" Когда я ответил, что да, он сказал, "Тогда нам нужно
отпраздновать наше "'бракосочетание", Эмиль.
"Да, господин лейтенант, Франц.
Говоря с ним, я рискнул ответить именно так. На языке пилотов имя "Эмиль" по
традиции носили все пилоты, а имя "Франц" - наблюдатели. Но я еще не осмеливался
назвать его просто "Франц".
К утру мы вернулись. Я просрочил свою увольнительную и Юстиниус набросил свой
офицерский плащ мне на плечи, чтобы я смог пройти мимо часовых.
На следующий день, во время тренировочных полетов над Гриесхаймской равниной мы
с моим курсантом чуть было не разбились. Перебирая в памяти разговоры прошлой
ночи я забыл вовремя постучать по его летному шлему. Этот парень, высокий,
толстый торговец деликатесами всегда слишком торопился выравнивать самолет при
посадке. Я должен был подавать ему команды с помощью прогулочного стека. На этот
раз он получил от меня сигнал в самый последний момент.
Четырнадцать дней прошло с тех пор, как я присоединился к 206-й эскадрилье в
Хейлигкрейце. Каждый день мы с Юстиниусом совершали несколько полетов. Наша
обычная работа заключалась в корректировке артиллерийского огня. Мы летали над
одним и тем же участком фронта, где Три Уха, черное и белое озера, оттененные
склонами Вогезов, слепили нас как бассейны с расплавленным свинцом.
Только изредка нам приходилось летать дальше. Однажды мы залетели так далеко,
что смогли увидеть круглое навершие церковного шпиля в Диэ, видневшегося за
грядой холмов. Когда-то давно, когда началась война, мы были мотоциклистами.
Сколько же времени прошло с тех пор - девять месяцев, или девять лет? Пятеро из
нас отправились на фронт в самом начале войны, в августе, но только трое
вернулись домой в декабре. Одного убили французы, другой покончил жизнь
самоубийством, потом что не смог примириться с войной и с тяжелыми требованиям
службы. Как все это далеко в прошлом! Иногда я думаю, что все это случилось со
мной в какой-то другой жизни.
Временами мы встречали противника. Но мы, пилоты самолетов-разведчиков, не могли
причинить друг другу никакого вреда. У нас на борту почти не было никакого
оружия и обе стороны это знали. Поэтому мы расходились как корабли на море. С
началом осени война в воздухе становилась все более жестокой. Поначалу с
самолетов на войска внизу стали метать стальные стрелы. Сейчас начали
изготавливать бомбы, воздействие которых было почти равно эффекту от разрыва
снарядов. Для того, чтобы поразить противника возможностями этого нового
изобретения, 14 сентября был предпринят воздушный налет на Бельфор, в котором
участвовали все имеющиеся в наличии самолеты.
Юстиниус и я летим вместе. Стоит серый день и мы прорываемся сквозь пелену
облаков только на высоте трех с половиной километров. Здесь наверху стоит
удивительная тишина, воздух почти неподвижен. Наш Авиатик-B со 120-сильным
мотором Мерседес скользит в вышине как лебедь. Юстиниус часто перегибается через
борт чтобы посмотреть на землю, видимую сквозь разрывы в облачном покрове.
Внезапно раздается резкий металлический звук. Как будто оборвалась струна
пианино. В следующий момент машина накреняется влево, входит в штопор и,
вращаясь, падает в облака. Впереди я вижу бледное и вопрошающее лицо
обернувшегося ко мне Юстиниуса. Я пожимаю плечами. Я и сам еще не знаю, что
произошло. Я знаю лишь, что должен давить на правую педаль со всей силы и
удерживать штурвал до тех пор, пока мои руки не начинает сводить от напряжения.
Мы теряем почти километр высоты, прежде чем мне удается выравнять самолет. Он
все еще кренится, но больше не вращается и у нас появляется надежда, что мы
сможем приземлиться. Но это означает плен! Мы все еще в пятнадцати километрах от
немецких траншей.
Юстиниус указывает на правое верхнее крыло. Я вижу, что растяжка, на которой
крепится трос, вырвана с мясом. Трос болтается в воздухе и давление воздуха
выворачивает крыло вверх. Мы планируем на восток, по направлению к Швейцарии.
Для того, чтобы замедлить потерю высоты, я периодически запускаю двигатель.
Машина тут же снова начинает поворачивать в сторону. Крен все больше и больше, и
я боюсь, что мы опять войдем в штопор. Я останавливаю двигатель.
Мы выходим из облаков над Монбельяром. Альтиметр показывает 1800 метров, и
швейцарская граница все еще в 12 километрах от нас. Кажется, что мы никогда до
нее не долетим.
Юстиниус встает на ноги и медленно вылезает из кабины на правое крыло,
направляясь к центральной стойке. Здесь он ложится на крыло, его ноги болтаются
в воздухе. Мое сердце поднимается к самому горлу только при виде одной этой
картины. Мы находимся на высоте 1600 метров. Я вновь запускаю двигатель, и
машина снова кренится в сторону. Противовес, который обеспечивает Юстиниус
ощутим, но не достаточен.
Я не смогу так долго удерживать штурвал. Я чувствую, что мои руки начинают
дрожать. Я машу Юстиниусу. Рука, онемевшая от напряжения, не слушается меня.
"Назад", я кричу, "Ползи назад!" Слово "герр" и другие формальности забыты.
И Юстиниус возвращается. Медленно он ползет вдоль наклонной плоскости крыла и
карабкается назад в кабину.
Несколько сильных ударов сотрясают самолет, тонкое деревянная перегородка между
сиденьями наблюдателя и пилота разломана на куски. Появляются две руки, в кровь
разбитые разлетевшимся на куски деревом, хватаются за штурвал. Юстиниус здесь,
он помогает мне!
Его бледное лицо, покрытое испариной от потери сил, появляется в проломе. "Мы
должны продержаться, парень", кричит он, "до Швейцарии". Мы находимся на высоте
тысяча метров и все еще в восьми километрах от границы.
Земля внизу совершенно не тронута войной - деревни с красными крышами,
скрывшиеся в сочной зелени плодовых деревьев, шахматная доска полей.
Наконец-то! Справа, прямо по полям, бежит колючая проволока, барьер, который
поставили швейцарцы для того, чтобы задерживать французских дезертиров. На
высоте шестисот метров мы пересекаем границу недалеко от Сент-Дизьера.
"Швейцария!", кричу я, наклонившись вперед. Лицо Юстиниуса вновь появляется над
выломанной прегородкой. "Тяни до Германии", кричит он мне.
Газ, скольжение, газ, скольжение. Мы несемся на малой высоте. На улицах
деревушек люди останавливаются и стоят, раскрыв рот от изумления. Вот это,
должно быть, Куртремарш. Вот Вендлинкур. И вот - снова колючая проволока, -
немецкая граница!
Мы приземляемся на свежевспаханном поле, выпрыгиваем из самолета. Смотрим друг
на друга - и вдруг что-то охватывает нас как пьяное безумие. Нет больше
лейтенанта Юстиниуса и рядового Удета, только "Франц" и "Эмиль", двое мальчишек,
прыгающих как индейцы Сиу у тотемного столба, поднимающих тучи пыли и
бросающихся комьями земли друг в друга как снежками. Наша посадка не осталась
незамеченной, и вот уже люди бегут к нам прямо через поле. Мы восстанавливаем
самообладание. Юстиниус просит какого-то велосипедиста отправится в близлежащий
городок и позвонить в Хейлигкрейц.
Пока мы ходим взад и вперед у аэроплана, толпа любопрытных зрителей постепенно
становится все больше. Юстиниус хлопает меня по плечу. "Знаешь что?", говорит
он. "Мы попросим их сделать нам новую растяжку и вернемся домой своим ходом".
Отличная идея.
Кузнец из Винкеля разглядывает деталь, сморщив лоб. "Через три часа я сделаю для
вас новую." Мы бредем назад к самолету и народ идет за нами следом как будто мы
какие-то канатоходцы из бродячего цирка.
Серый автомобиль мчится по дороге и тормозит рядом с нами. Из него выходит
офицер и толпа расступается, открывая проход. Офицер, штабной работник, подходит
к нам.
Юстинис рапротует, и штабной пожимает нам руки. "Отличная работа, мальчики". Он
подходит к самолету. "Что с ним случилось?"
Юстиниус, сияя: "Уже чинится, герр гауптман".
"Что!?", кричит штабной.
Он выходит из себя. Бракованая деталь должна быть передан в руки проверочной
комиссии. Вы должны были это знать!
Мы, подавленные, молча влезаем в автомобиль и мчимся к деревенской кузнице.
Кузнец встречает нас на пороге. Удовлетворение мастера своего дела написана у
него на лице. "Вот". Он вручает нам новую растяжку.
"А где старая?", пронзительно звучит вопрос штабного офицера. Кузнец указывает
большим пальцем через плечо куда-то в сторону скотного двора. Ворота открыты и
посредине можно видеть большую навозную кучу. На ее вершине, роясь и греясь в
солнечных лучах, попискивают цыплята. "Хорошо", поищем ее, принимает решение
штабной. Я вхожу во двор, за мной следом идет Юстиниус.
Растяжку легко найти, она лежит на самой вершине кучи. Мы обмываем ее под
водопроводным краном и приносим капитану. Он смотрит на нее и опускает в карман.
Кузнец получает свои деньги и мы снова залезаем в автомобиль. Мы должны ехать в
Мюльхаузен. Кузнец смотрит нам вслед, качая головой.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0949 сек.