Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Сказки

Ольга Ларионова - Сказка королей

Скачать Ольга Ларионова - Сказка королей

 
     Дом был самым последним в городе.  Дальше начиналось поле, где ничего
не успели построить - нейтральная полоса ничьей земли, еще  не  городской,
но уже давным-давно и не деревенской.  Поле поросло одним бурьяном, потому
что  этим  летом  ему  предстояло  принять  великую  муку  приобщения    к
цивилизации и было жалко отдавать  на  растерзание  бесчисленным  колесам,
гусеницам, ковшам и просто  лопатам  даже  такую  немудреную  травку,  как
донник или сурепка. Природа откупалась бурьяном.
     На той стороне поля  виднелись  теплицы  или,  вернее,  то,  что  ими
когда-то было.  Опекавший их совхоз получил новые угодья  и,  хозяйственно
вынув застекленные рамы, отбыл в неизвестном направлении, а они  остались,
словно костяки гигантских сельдей,  пропуская  сквозь  свои  подрагивающие
ребра раздольный загородный ветер.
     По ночам в поле было совсем темно.  Зато возле самого дома, где  оно,
собственно говоря, не было уже  полем,  а  посредством  насаждения  дюжины
полумертвых барбарисовых кустиков было обращено в зону озеленения  данного
микрорайона  -  там  на  него  ложились  незыблемые   световые    квадраты
попеременно зажигающихся и угасающих окон.  Но сверху, с  высоты  девятого
этажа, этой освещенной полоски видно не было, и по ночам Артему  казалось,
что где-то там, в непроглядной мгле, небо все-таки смыкается с землей, как
сходятся в тупиках не сходившиеся доселе рельсы; небо накоротко замыкается
на землю, и черный сполох этого  замыкания  стоячей  волной  замирает  над
миром, пока лезвие первого луча снова  не  разомкнет  их,  словно  створки
раковины.
     А иногда, когда случалось совсем худо, возникало ощущение  абсолютной
утраты пространства там, за окном, и не было не только земли и неба  -  не
было ничего, просто первобытный хаос, не разделенный на  твердь  и  хлябь.
Сегодня Артему было худо именно в такой степени.
     В квартиру он вошел тихо, словно мог  кого-то  разбудить.  Но  будить
было некого, и, досадуя на никчемную свою осторожность, он  демонстративно
громко потопал по кухне и грохнул  возле  холодильника  сумку  и  сетку  с
консервами.  Поддернув брюки  на  коленях,  присел  и  начал  меланхолично
переправлять банки, пакеты и свертки в белое,  замшелое  изморозью  нутро.
Если  уж  ты  такой  кретин,  что  при  всем  своем  желании  не    можешь
промоделировать простейшую семейную жизнь, то твоих ребят  это  не  должно
касаться.    Завтра    новоселье,    и    они    соберутся    на      твою
прекрасную-распрекрасную  квартиру.  А  ты  принимай.   И    рожу    делай
соответственную, благодушную.  В сторону  чужих  дам  -  особливо.  Вот  и
абрикосовый компот на тот же предмет.  Ах, смотрите, он  догадался  купить
для нас абрикосы! Ах, льдинка в сиропе! Темка, ты молоток, даром что похож
на Алена Делона! И чужие дамы, сажая липкие кляксы на  декольте,  примутся
опохмеляться абрикосовым компотом.
     И тогда свои ребята поймут, как ему худо.
     - Темка, - скажут свои ребята, - ты отупевший буржуй.  Ну разве можно
в такой прекрасной-распрекрасной квартире существовать в одиночку? У  тебя
налицо аперитив и горошек, - скажут начитанные ребята, - но решительно  не
хватает Зизи.  Слава богу, это поправимо. Смотри, сколько  прекрасных  дам
(это над банкой с абрикосовым компотом). Выбирай любую!
     А может, и вправду выбрать? Ведь ни  одна  не  откажется.  Прекрасные
дамы прямо-таки выродились в  какие-то  самоотдающиеся  системы...  Баста.
Хватит с него.
     Артем захлопнул холодильник и направился в комнату. Света он зажигать
не стал, а подошел  к  окну,  чуть  мерцавшему  пепельным  ночным  светом.
Неясное отражение собственного лица появилось на стекле, и Артем посмотрел
на него с ненавистью.
     Представьте себе, что рядом с вами живет молодой мужик,  неотразимый,
как Ален Делон. Ну, это еще можно представить. И каково ему живется - тоже
вполне представимо.  Но вся беда Артема заключалась  в  том,  что  он  был
гораздо красивее  и  Алена  Делона,  и  вообще  всех  импортных  кинозвезд
мужского полу.  Сравнение, конечно, не ахти, но  что  поделаешь  -  других
эталонов на данный  момент  не  имеется.  Раньше,  говорят,  сравнивали  с
королями (см. Дюма). Сухощавый и темноволосый, он был исполнен той истинно
русской  красоты,  коей  славились  благородные   и    невероятные    бабы
Венецианова, с их чуть тронутыми горбинкой носами, одухотворенными  лбами,
тяжкой чистотой непорочных рафаэлевских глаз и  грешной  припухлостью  губ
божьей матери Казанской.  К сожалению, сейчас этот тип красоты вытеснен  в
нашем  сознании  другим,  былинным  новгородским  типом,  с  обязательными
соломенными кудрями и бесшабашной ясностью взгляда, который  мы  почему-то
принимаем за тип истинно русский.  А между прочим, голубые глаза и светлые
волосы считались обязательными для красавиц  средневековой  Франции,  если
верить ее кодексу любви XI века.
     Так или иначе, но благородная внешность в сочетании  с  уникальным  в
наше время именем создавали Артему такой комплекс неотразимости,  что  при
самом горячем желании он не смог к своим двадцати  четырем  годам  создать
хоть мало-мальски устойчивую семью.  Не везло человеку.  Ну  был  бы  хоть
артистом или телевизионным диктором на худой  конец, -  у  них,  вероятно,
вырабатывается  профессиональный  иммунитет  против  того,  что  на   тебя
постоянно пялят глаза и показывают пальцем.  Но он был простым инженером и
до сих пор не мог привыкнуть к тому, что на улице  женщины  систематически
оборачиваются ему вслед.
     В мутном отражении собственного  лица  было  не  разобрать  отдельных
черт, но Артем смотрел на него с определенной ненавистью.
     Пока вдруг не понял, что при незажженном свете никакого даже смутного
отражения быть не может.
     Оттуда, из  черноты  первозданного  хаоса,  на  него  смотрело  чужое
неподвижное лицо.
     Еще несколько секунд Артем не шевелился.  Потом до  него  дошло,  что
это, собственно говоря, не окно, а дверь, за которой на  балконе  и  стоит
незнакомец. Мысль о том, что это попросту вор, показалась нелепой - вор не
стал бы так спокойно разглядывать хозяина квартиры через  дверное  стекло.
Да и что взять у молодого специалиста, только что  потратившего  все  свои
сбережения на самую дешевенькую однокомнатную квартиру на последнем этаже?
     А лицо все смотрело, не двигаясь, не  мигая,  не  приближаясь.  Артем
шагнул вперед.  Протянул руки,  нащупал  дверные  запоры  и  с  трудом  их
повернул.  Дверь, осевшая за зиму,  натужно  заскрипела.  Вторая  подалась
легче, и Артем, поеживаясь от упруго ударившего в него  ветра,  ступил  на
балкон.
     Смутное лицо, повисшее где-то  сбоку,  стало  потихоньку  уплывать  в
темноту, перила балкона вспыхнули фосфорическим пламенем и исчезли;  Артем
раскинул руки, прижимаясь к шероховатой кирпичной стене, но отыскивать  за
собою дверь было уже поздно, потому что вся темнота перед ним вдруг ожила,
начала двигаться на  него,  словно  громадный  черный  кот,  и  Артем  уже
чувствовал, как бесшумная необъятная лапа подцепила его, понесла,  прижала
к пушистому теплому брюху, и в этом щекочущем тепле он  начал  задыхаться,
но ни бороться, ни даже кричать у него уже не было сил.
 
     Дальше  шел  кошмар,  удесятеренный  своей  бесконечностью.    Артема
переворачивало, мягко швыряло из стороны в сторону, но  он  никак  не  мог
долететь ни до пола, ни до потолка - каждый  раз  упругий  толчок  воздуха
изменял его движение, и  он  продолжал  плыть,  падать,  парить,  и  самым
мучительным было именно это отсутствие хоть какой-нибудь твердой точки, за
которую можно было бы зацепиться.  Воздух был страшен своей  густотой,  он
распирал изнутри  тело,  и  Артем  чувствовал  себя  глубоководной  рыбой,
брошенной в лоханку с дистиллированной водой. Жажды и голода он не ощущал,
напротив - до самого горла он был переполнен  какой-то  пряной,  приторной
дрянью,  и  все  это  вместе  -  пространство   вокруг    него,    воздух,
насильственная еда - все было нечеловеческим, непредставимым, НЕ ТАКИМ. По
всей вероятности, он поначалу находился в каком-то сне  или  беспамятстве,
но все то, что окружало и переполняло его, было настолько  мучительно  для
его тела, что он постоянно приходил в себя и, не в силах этого  выдержать,
снова терял сознание. И так без конца.
     Щеку свело от холода, и он очнулся.  Ай-яй-яй, подумал  он,  вот  как
гибнут от переутомления молодые  специалисты.  Сидя  на  полу  в  кухне  и
обнимая холодильник.
     Он рванул на себя ручку холодильника, взял бутылку еще  не  успевшего
подморозиться  пива.  Рука  дрожала  так  неуемно,  что  пришлось    снова
привалиться к холодильнику и высосать пиво, держа бутылку  обеими  руками,
как медвежата держат рожок с  молоком.  Пустую  бутылку  он  автоматически
переправил в сумку и провел рукой по  подбородку.  Бриться  по  расписанию
следовало  бы  сегодня,  но  завтра  праздник,  завтра  и...   Рука    его
остановилась.  Он провел по одной щеке, по другой - полуторадневная щетина
исчезла. М-да. Может быть, по пути домой он заходил в парикмахерскую?
     Артем поднялся и побрел  в  комнату,  все  еще  недоуменно  оглаживая
подбородок.  В комнате остановился  и  долго  шарил  по  стене,  отыскивая
выключатель.  На  миг  его  взгляд  задержался  на    пепельном,    смутно
проступающем квадрате окна.  Какое-то жуткое воспоминание  зашевелилось  в
нем, но так и не поднялось, не оформилось.  Пальцы  нащупали  выключатель,
раздался щелчок, и Артем сокрушенно понял, что наваждение, - а может быть,
и сумасшествие - продолжается.
     На его тахте лежала маленькая, как ящерица, женщина.
     Она спала.  Артем на цыпочках подошел к  ней  и  тихонько,  чтобы  не
разбудить, отодвинул стул и уселся  на  него  верхом,  положив  на  спинку
непонятно каким образом побритый подбородок.
     Женщина не шевелилась.  Гибкое ее тело расположилось так, словно  его
бросили, и бросили весьма небрежно, как бросают вещь, о  которой  не  надо
заботиться.  Ни один нормальный человек не стал бы спать в такой неудобной
позе.  Он бессознательно принял бы более удобное положение... И только тут
до Артема дошло, что ей плохо и надо помочь, и  эта  необходимость  помощи
была сейчас самым главным, и он бросился к ней и приподнял  за  тоненькие,
до  странности  покатые  плечи.  На  какую-то  долю  секунды  он  замер  и
ошеломленно глядел на эти плечи, потому что таких  не  существовало  и  не
должно было существовать в природе, но потом перед ним всплыл  акварельный
портрет Натальи Гончаровой, и он, поневоле уверившись  в  правдоподобности
этих плеч, отпустил их и, сколь  мог  поспешно,  направился  на  кухню  за
водой.
     Но вода оказалась ни к чему, потому что он просто не знал, что с  ней
делать.  Побрызгать на голову он постеснялся, влить в рот не было  никакой
возможности - губы незнакомки были плотно сжаты.  Правда, из  литературных
источников ему было известно, что в таких случаях зубы  разжимают  острием
кинжала.  Литература, черт ее дери! Но что делать сейчас, вот тут, с  этим
вот человеком, что делать? Кричать? Звать  на  помощь?  Звать  на  помощь.
"Скорая  помощь".  О,  черт,  если  бы  хоть  где-нибудь  поблизости   был
работающий автомат! Но Артем точно знал, что поблизости его нет.  И к тому
же уйти, оставив ее тут?  Одну?  О,  беспомощность  двадцатичетырехлетнего
современного цивилизованного человека! Равик подле умирающей Жоан.  Роберт
Локамп и Патриция Хольман.  Этот,  как  там  у  Хема,  и  евонная  Кэтрин.
Литература, литература, литература...
     И тут он увидел, как оживают ее глаза.  Пока еще не ресницы, а только
глаза под выпуклыми веками; потом дошла очередь и до ресниц, но  они  были
слишком велики и тяжелы, чтобы приоткрыться.  Ну же, торопил он ее, ну,  -
словно в том, что она откроет глаза, было  спасенье  от  всех  сегодняшних
бед, от всего сегодняшнего неправдоподобия. Женщина была самым невероятным
из всего, что приключилось за этот окаянный вечер, - и не ее появление,  а
именно она сама, ни на кого не похожая, НЕ ТАКАЯ.  В чем  это  выражалось,
Артем понять не успел, потому что увидел ее глаза.
     - Фу, - сказал он облегченно и присел на край тахты, - а я-то...
     Но она уже вскидывала руки, закрывая  свое  лицо,  и  там,  в  тесном
промежутке между ладонями и губами, уже  бился  отчаянный,  почти  детский
крик: "Но, но, но, но, но!.." Он схватил ее за руки - крик уже  переполнял
комнату, отражался от стен, звучал со всех сторон.  И потом оборвался.  О,
черт, яростно подумал Артем, опять! И руки ледяные и какие-то  бесплотные,
словно лягушачьи лапки.  Не вставая, он потянулся и выдернул  из  стенного
шкафа шерстяное одеяло.  Вот так. И давно надо было. Он закутал ее  плечи,
лилейные плечи Натальи Николаевны.  Ну где сейчас найдешь женщину, которая
падала бы в обморок при виде красивого мужика? Исключено.
     Он наклонился над  ней,  пристально  вглядываясь  в  ее  лицо;  потом
откинулся назад и тихонечко присвистнул.  Вот те на,  сказал  он  себе,  -
перед ним-таки лежала красавица с растрепанною роскошною косою и длинными,
как стрелы, ресницами. И как там дальше у Николая Васильевича относительно
нагих белых рук? Как же это сразу не бросилось ему в глаза? Наверное, сбил
с толку отпечаток долгого, непереставаемого страдания на удивительном этом
лице.  И потом - сам факт появления этой женщины... Только женщины ли?  Он
снова вгляделся. И чуть было снова не присвистнул. Ей было никак не больше
пятнадцати, совсем девчонка, школьница наверное.  Школьница? Виева ведьма,
вот она кто.  Или агент "Интеллидженс сервис". Ведь кричала же с  перепугу
"но, но!".  Не русская, значит. А может, эстонка  или  латышка?  Там  тоже
белокурые, и красавица - куда там Вии Артмане!
     Виева  ведьма,  она  же  агент  "Интеллидженс   сервис",    тихонечко
всхлипнула во сне. Артем поправил одеяло. Несчастный, замученный подкидыш,
невесть откуда взявшийся.  Пригрелась, как мышонок  на  ладошке,  и  спит.
Горячим бы чаем ее напоить.
 
     Артем поднялся и, все еще чувствуя какую-то  ватную  неуверенность  в
ногах, побрел  на  кухню.  После  всей  этой  гофманианы  здорово  чего-то
хотелось - не то есть, не то пить, не то распахнуть  окно  и  свеситься  с
подоконника. Остановившись на простейшем варианте, он полез в холодильник.
Черт с ними, с гостями, хватит им.  В крайнем случае, завтра  можно  будет
сгонять в гастроном. Он вытащил ветчину, масло, абрикосовый компот - чтобы
нагрелся, не давать же ей, такой умученной, прямо из холодильника.  А дамы
завтрашние обойдутся.
     Он нехотя поел и  стал  подумывать,  как  бы  устроиться  на  ночлег.
Раскладушкой он еще не обзавелся, хотя  давно  собирался  это  сделать  на
предмет укладывания засидевшихся и не имеющих на  такси  гостей.  Конечно,
тахта была достаточно широкой для двоих, но черт ее знает, эту непрошеную,
она кажется, с .предрассудками.  По всей вероятности, не побывала  еще  на
студенческой  стройке  или  на  картошке,  где  спят  вповалку.   Придется
укладываться на полу.  Он направился в комнату и  остановился  на  пороге,
потому что с тахты на него глядели немигающие, расширенные  ужасом  глаза.
Сделай он еще хоть шаг - и опять раздастся этот  режущий,  звенящий  крик.
Артем  прислонился  к  косяку.  Как  это  ни  тяжело,   но    надо    было
договариваться.  В конце  концов,  в  каждой  школе  изучают  какой-нибудь
иностранный язык. "Но". Она кричала "но".
     - Спик инглиш?
     Глаза даже не моргнули.
     - Шпрехен зи дойч?
     Ну, слава богу, а то он и сам не шел  дальше  этой  фразы,  слышанной
где-то в кино.  Но что же тогда оставалось? Он выразительно пожал плечами.
Она долго смотрела на него из-под своего  одеяла,  потом  неслышно  что-то
прошептала.  Он подался вперед - глаза испуганно заморгали. Она повторила,
но  так  быстро,  что  ему  стало  понятно  единственное  -  она   говорит
по-французски. Тут у него не было в запасе даже дежурной фразы.
     - Париж, - сказал он яростно. - Нотр-Дам, интернациональ,  метрополь,
революцией, марсельеза.  Еще Генрих Четвертый. На этом мой словарный запас
кончается, дальше придется объясняться мимикой.  Марсель  Марсо,  понятно?
Хотя объясняться будем завтра,  сегодня  только  познакомимся,  на  всякий
случай.  Придется на манер дикарей тыкать друг в друга пальцами, вот  так:
Тарзан - Джейн, Джейн - Тарзан, помните такой эпизод?
     Ничего себе контакт двух эрудитов, со злостью подумал  он.  И  это  в
эпоху  космических  полетов.  Мало  приятного  остаться  в  памяти   такой
хорошенькой женщины круглым дураком.
     -  Меня  зовут  Артем,  -  сказал  он.  -  Артем!  -  И  для    пущей
убедительности постучал  кулаком  в  грудь.  Как  орангутанг,  подумал  он
сокрушенно.
     - Меня зовут Дениз, - послышалось из-под одеяла.  -  Только  я  плохо
говорю по-русски.
     - О, господи! - У него гора упала с плеч. - Вы говорите, как сам царь
Соломон,  как  сам  Цицерон,  как  сам  доцент  Васильев  на  лекции    по
международному положению.  Только отложим переговоры до утра, а то у  меня
голова разламывается, да и у вас, я вижу, слипаются глаза. Спите спокойно,
и да приснится вам ваш родной Таллинн.
     - Mon Paris natal', - тихо прошептала она.
     [' Мой родной Париж (франц.).]
     - Париж так Париж. - Артему было все равно, лишь бы поскорее вытянуть
ноги. - Дело вкуса.  Хотя, конечно, имеет смысл посмотреть во сне  на  то,
что вряд ли увидишь в оригинале.
     - Я оттуда родилась, - медленно проговорила Дениз, с видимым  усилием
подбирая слова. - Mon Dieu, ie confonds des mots simples' - прошептала она
уже совсем тихо.
     [' Боже мой, я путаю простые слова (франц.).]
     - ...  Оттуда родом, - машинально поправил ее Артем. И тут только  до
него дошел смысл сказанного. - Ага, все-таки проклятый "сервис".
     - Не понимаю... Сервис - зачем?
     - Ничего, это я так. Есть хотите?
     - Нет.
     - Слишком поспешно для того, чтобы быть правдой. Сейчас я вам кое-что
притащу.
     Консервный  нож  куда-то  запропастился,  и  Артем  довольно    долго
провозился на кухне, открывая банку с абрикосами перочинным ножом. Открыв,
выплеснул содержимое банки в стеклянную селедочницу и понес к Дениз.
     - Вот, - сказал он, подходя, но она уже протягивала руку,  заслоняясь
от него узкой беззащитной ладошкой.
     - О, черт! - он в сердцах поставил селедочницу на  стул,  оказавшийся
между  ним  и  тахтой.  Розоватые  глянцевые   абрикосы    с    поросячьим
самодовольством  разлеглись  в  узкой  посудине,  красноречиво  деля   его
собственную комнату на территорию Франции и СССР. - Впрочем, как вам будет
угодно.
     Он вытер лезвие  ножика  и  попытался  сложить  его,  но  руки  после
давешнего  наваждения  еще  подрагивали,  я  нож,  так  и  не  сложившись,
выскользнул у Артема из рук и полетел вниз острием.  Оба они  видели,  как
лезвие блеснуло в воздухе узкой серебряной  рыбкой,  коснулось  пола  и...
ушло в него.  Целиком. Словно это был  не  паркет,  а  густой  кисель  или
глинистый раствор.  Едва уловимое кольцо побежало, расширяясь; его  слабая
тень скользнула под ботинки Артема - и все исчезло.
     Артем ошеломленно глядел на пол,  на  то  место,  где  произошло  это
очередное чудо.  Потом поднял голову и встретился  глазами  с  Дениз.  Они
смотрели друг на друга так, словно каждый  был  самой  настоящей  нечистой
силой в образе человеческом, они  ненавидели  сейчас  друг  друга  за  все
бессмысленное неправдоподобие сегодняшнего вечера, за кошмар этих ненужных
никому чудес, за их непрошеную встречу -  и  каждому  казалось,  что  тот,
другой, и есть виновник всего происходящего.
     Артем опомнился  первым.  Все.  Хватит  с  него этих фокусов,  сыт по
горло.  Он рванулся в переднюю и сдернул с вешалки плащ.  Он еще не  знал,
что  будет  делать  - переночует у кого-нибудь из друзей,  проболтается до
утра по весенним стылым улицам или попросту найдет  работающий  автомат  и
заявит  в  соответствующие  органы,  - но терпеть такое издевательство над
собственным рассудком он больше не мог.
     Будь она хоть капельку  не  такой,  у  него  не  появилось  бы  мысли
обвинить ее во всем происшедшем;  но  невероятная  красота  сама  по  себе
делала ее причастной ко всей этой чертовщине.  Он распахнул входную дверь,
вылетел  на  лестничную  площадку  -  и  увидел  вокруг  себя   серебряный
сумеречный сад.
     И тогда он успокоился.  Черт побери, сказал он себе, не  каждый  день
удается  посмотреть    такой    волшебный,    цветной,    широкоформатный,
стереоскопический  и  стереофонический  сон.  Надо  этим   попользоваться.
Попользуйся, брат мой. Нет, надо ж так - двух часов не проспать без цитаты
из Хемингуэя.  Это его совсем развеселило. Ну что же,  рассмотрим  сон  во
всех подробностях.
     Черные мультипликационные пирамидки деревьев, равномерно  подклеенные
к нижней кромке тусклого  неживого  неба;  темная  фольга  прямых,  словно
рельсы, дорожек, а между ними -  разливы  светло-серых  жемчужных  цветов,
казалось, не росших из земли, а перелившихся через край волшебного горшка,
который вместо гриммовской манной каши варил и варил бесконечную цветочную
массу, пока она не переполнила игрушечный этот мир до такого близкого  его
конца.
     И посреди  этого сада,  завороженного пепельным мерцающим полусветом,
стойким отсутствием каких бы то  ни  было  запахов  и  особенной,  клейкой
тишиной,   как   уже   нечто   совсем  естественное  возвышался  маленький
диснеевский  домик.  Неправильность  формы  позволяла  угадывать   в   нем
планировку однокомнатной квартиры;  сложен он был из традиционного кирпича
и накрыт двускатной крышей из соломы.  Миленький такой шалаш. Трубы только
не было,  зато на входной двери трогательно белел квартирный номер.  Артем
тихо, чуть ли не на цыпочках пошел вокруг дома, все время плечом и ладонью
касаясь  шершавой  стены  -  отойти  даже  на  полшага было как-то боязно.
Поворот - и под его пальцами зашуршали обои.  Ну да,  в этом месте  должна
была   находиться   великолепная  квартира  соседа  Викентьича,  беспалого
мясника,  уже успевшего повадиться к  Артему  за  сигаретами.  Но  от  нее
осталась  только  шершавость  унылых обоев,  кое-где уже подранных матерым
сторожевым кобелем.
     А за следующим  углом  шли  окна.  Его  окна  -  сперва  Кухонное,  с
перышками зеленого лука на подоконнике там, внутри,  а  затем  освещенное,
сдвоенное с балконной дверью.  Балкон лежал прямо на земле, и, ухватившись
за его безобразненькие чугунные перильца, Артем вдруг отчетливо представил
себе, что все наваждение мертвого  этого  сада  вдруг  исчезает,  и  почва
расступается под ногами,  восстанавливая  прежнюю  девятиэтажную  пропасть
между его балконом и  настоящей  землей.  Страх  перед  этой  воображаемой
пустотой был так велик, что Артем чуть было не перемахнул через  перила  и
не ворвался обратно в комнату через балконную дверь, но через стекло  была
видна тахта и на ней - лежащая вниз лицом Дениз.  Но-но, прикрикнул он  на
себя, заставив оторваться от спасительных перил,  рысцой  промчался  вдоль
последней стенки и, ударившись всем корпусом о входную дверь,  очутился  в
прихожей.

 

 
 
Страница сгенерировалась за 0.0565 сек.