Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Научно-фантастическая литература

Иван Ефремов - Звездные корабли

Скачать Иван Ефремов - Звездные корабли

  ГЛАВА ПЕРВАЯ. У ПОРОГА ОТКРЫТИЯ

 
     - Когда  вы  приехали,  Алексей  Петрович?  Тут  много  людей вас
спрашивали.
     - Сегодня. Но для всех меня еще нет. И закройте, пожалуйста, окно
в первой комнате.
     Вошедший снял старый военный плащ,  вытер платком лицо, пригладил
свои легкие светлые волосы, сильно поредевшие на темени, сел в кресло,
закурил, опять встал и начал ходить по комнате, загроможденной шкафами
и столами.
     - Неужели  возможно?  -  подумал  он  вслух.
     Подошел к одному из шкафов,  с усилием распахнул высокую  дубовую
дверцу.  Белые поперечины лотков выглянули из темной глубины шкафа. На
одном лотке стояла кубическая коробка из желтого блестящего, твердого,
как кость, картона. Поперек грани куба, обращенной к дверце, проходила
наклейка серой бумаги, покрытая черными китайскими иероглифами. Кружки
почтовых  штемпелей  были  разбросаны по поверхности коробки.
     Длинные бледные пальцы человека коснулись картона.
     - Тао Ли, неизвестный друг! Пришло время действовать!
     Тихо закрыв  дверцы  шкафа,  профессор   Шатров   взял   потертый
портфель,  извлек  из  него  поврежденную  сыростью  тетрадь  в  сером
гранитолевом переплете.  Осторожно разделяя слипшиеся листы, профессор
просматривал  через увеличительное стекло ряды цифр и время от времени
делал какие-то вычисления в большом блокноте.
     Груда окурков  и  горелых  спичек  росла  в пепельнице;  воздух в
кабинете посинел от табачного дыма.
     Необычайно ясные  глаза  Шатрова  блестели  под  густыми бровями.
Высокий лоб мыслителя,  квадратные челюсти и резко  очерченные  ноздри
усиливали  общее  впечатление  незаурядной  умственной силы,  придавая
профессору черты фанатика.
     Наконец ученый отодвинул тетрадь.
     - Да,  семьдесят миллионов лет! Семьдесят миллионов! Ок! - Шатров
сделал  рукой  резкий  жест,  как  бы  протыкая  что-то  перед  собой,
оглянулся,  хитро  прищурился  и  снова  громко  сказал:  -  Семьдесят
миллионов!.. Только не бояться!
     Профессор неторопливо и методически убрал свой  письменный  стол,
оделся и пошел домой.
 
     Шатров окинул   взглядом   размещенные   во  всех  углах  комнаты
"бронзюшки", как он называл коллекцию художественной бронзы, уселся за
покрытый черной клеенкой стол,  на котором бронзовый краб нес на спине
огромную чернильницу, и раскрыл альбом.
     - Устал я,  должно быть... И старею... Голова седеет, лысеет и...
дуреет,- пробормотал Шатров.
     Он давно уже чувствовал вялость.  Паутина однообразных ежедневных
занятий плелась годами,  цепко опутывая мозг. Мысль не взлетала более,
далеко  простирая  свои  могучие  крылья.  Подобно  лошади  под тяжким
грузом,  она переступала уверенно,  медленно и понуро. Шатров понимал,
что  его  состояние вызвано накопившейся усталостью.  Друзья и коллеги
давно уже советовали ему развлечься. Но профессор не умел ни отдыхать,
ни интересоваться чем-то посторонним.
     "Оставьте! В театре не был двадцать  лет,  на  даче  отродясь  не
жил",- угрюмо твердил он своим друзьям.
     И в то же  время  ученый  понимал,  что  расплачивается  за  свое
длительное  самоограничение,  за  нарочитое  сужение  круга интересов,
расплачивается отсутствием силы  и  смелости  мысли.  Самоограничение,
давая  возможность  большей  концентрации мысли,  в то же время как бы
запирало его наглухо в темную комнату,  отделяя  от  многообразного  и
широкого мира.
     Прекрасный художник-самоучка,  он  всегда  находил  успокоение  в
рисовании.  Но  сейчас даже хитро задуманная композиция не помогла ему
справиться с нервным  возбуждением.  Шатров  захлопнул  альбом,  вышел
из-за   стола  и  достал  пачку  истрепанных  нот.  Вскоре  старенькая
фисгармония   заполнила   комнату   певучими   звуками    брамсовского
интермеццо.  Играл  Шатров  плохо  и редко,  но всегда смело брался за
трудные для исполнения вещи,  так как играл  только  наедине  с  самим
собой.  Близоруко  щурясь  на  нотные строчки,  профессор вспомнил все
подробности своей необычайной для него, кабинетного схимника, недавней
поездки.
     Бывший ученик Шатрова,  перешедший на астрономическое  отделение,
разрабатывал   оригинальную   теорию   движения  солнечной  системы  в
пространстве. Между профессором и Виктором (так звали бывшего ученика)
установились прочные дружеские отношения.  В самом начале войны Виктор
ушел добровольцем на фронт,  был отправлен  в  танковое  училище,  где
проходил  длительную  подготовку.  В  это  время  он занимался и своей
теорией.  В начале 1943 года Шатров получил от Виктора письмо.  Ученик
сообщал,  что  ему удалось закончить свою работу.  Тетрадь с подробным
изложением теории Виктор обещал выслать Шатрову немедленно, как только
перепишет все начисто. Это было последнее письмо, полученное Шатровым.
Вскоре его ученик погиб в грандиозной танковой битве.
     Шатров так   и   не  получил  обещанной  тетради.  Он  предпринял
энергичные розыски,  не  давшие  результатов,  и  наконец  решил,  что
танковую  часть  Виктора ввели в бой так стремительно,  что ученик его
попросту не успел послать ему свои  вычисления.  Уже  после  окончания
войны  Шатрову  удалось  встретиться с майором,  начальником покойного
Виктора.  Майор участвовал в том самом бою,  где был  убит  Виктор,  и
теперь лечился в Ленинграде,  где работал и сам Шатров. Новый знакомый
уверил  профессора,  что  танк   Виктора,   сильно   разбитый   прямым
попаданием,   не   горел  и  поэтому  есть  надежда  разыскать  бумаги
покойного,  если только они находились в танке. Танк, как думал майор,
должен был и теперь стоять на месте сражения,  так как оно было сильно
заминировано.
     Профессор и  майор  совершили  совместную поездку на место гибели
Виктора.
     И сейчас  перед  Шатровым  из-за строчек потрепанных нот вставали
картины только что пережитого.
 
     - Стойте, профессор! Дальше ни шагу! - закричал отставший майор.
     Шатров послушно остановился.
     Впереди, на  залитом  солнцем  поле,  неподвижно  стояла  высокая
сочная трава.  Капли росы искрились на листьях,  на пушистых  шапочках
сладко   пахнущих   белых  цветов,  на  конических  лиловых  соцветиях
иван-чая.  Насекомые,  согревшиеся  под  утренним  солнцем,   деловито
жужжали над высокой травой.  Дальше лес, иссеченный снарядами три года
назад,  раскидывал тень своей зелени,  прорванной неровными и  частыми
просветами,  напоминавшими о медленно закрывающихся ранах войны.  Поле
было полно буйной растительной жизни.  Но там, в гуще некошеной травы,
скрывалась  смерть,  еще  не  уничтоженная,  не побежденная временем и
природой.
     Быстро растущая трава скрыла израненную землю, взрытую снарядами,
минами и бомбами,  вспаханную гусеницами танков,  усеянную осколками и
политую кровью...
     Шатров увидел разбитые танки.  Полускрытые бурьяном,  они  мрачно
горбились  среди  цветущего  поля,  с  потоками  красной  ржавчины  на
развороченной броне, с приподнятыми или опущенными пушками. Направо, в
маленькой  впадине,  чернели  три  машины,  обгоревшие  и неподвижные.
Немецкие пушки смотрели прямо на Шатрова, будто мертвая злоба и теперь
еще  заставляла  их  яростно  устремляться  к  белым и свежим березкам
опушки.
     Дальше, на небольшом холме,  один танк вздыбился, надвинувшись на
опрокинутую набок машину.  За зарослями иван-чая была видна лишь часть
ее  башни  с грязно-белым крестом.  Налево широкая пятнистая серорыжая
масса "фердинанда"  склоняла  вниз  длинный  ствол  орудия,  утопавший
концом в гуще травы.
     Цветущее поле не пересекалось ни одной тропинкой, ни одного следа
человека  или зверя не было видно в плотной заросли бурьяна,  ни звука
не доносилось оттуда.  Только встревоженная сойка резко трещала где-то
вверху да издали доносился шум трактора.
     Майор взобрался  на  поваленный  ствол  дерева  и   долго   стоял
неподвижно. Молчал и шофер майора.
     Шатрову невольно,   вспомнилась   полная   торжественной   печали
латинская   надпись,  обычно  помещавшаяся  в  старину  над  входом  в
анатомический  театр:  "Hic  Locus  est,  ubi  mors  gaudet  sucurrere
vitarn", в переводе означавшая: "Это место, где смерть ликует, помогая
жизни".
     К майору  подошел  маленького  роста  сержант,  начальник  группы
саперов. Веселость его показалась Шатрову неуместной.
     - Можно   начинать,  товарищ  гвардии  майор?  -  звонко  спросил
сержант.- Откуда поведем?
     - Отсюда.-  Майор  ткнул палкой в куст боярышника.- Направление -
точно на ту березку...
     Сержант и   приехавшие   с   ним   четыре   бойца   приступили  к
разминированию.
     - Где  же  тот  танк...  Виктора?  - тихо спросил Шатров.- Я вижу
только немецкие.
     - Сюда  посмотрите,-  повел  рукой  майор налево,- вот вдоль этой
группы осин.  Видите - там маленькая березка на холме? Да? А правее ее
- танк.
     Шатров старательно   присмотрелся.   Небольшая   береза,    чудом
уцелевшая  на  поле  сражения,  едва  трепетала своими свежими нежными
листочками.  И среди бурьяна в двух  метрах  от  нее  выступала  груда
исковерканного  металла,  издалека  казавшаяся  лишь  красным пятном с
черными провалами.
     - Видите?  -  спросил  майор  и на утвердительный жест профессора
добавил: - А еще левее, туда, вперед,- там мой танк. Вот тот, горелый.
В тот день я...
     К ним подошел кончивший работу сержант:
     - Готово! Тропочку проложили.
     Профессор и майор направились к  желанной  цели.  Танк  показался
Шатрову  похожим  на  огромный  исковерканный  череп,  зияющий черными
дырами больших проломов.  Броня, погнутая, закругленная и оплавленная,
багровела кровоподтеками ржавчины.
     Майор с помощью своего шофера взобрался на разбитую машину, долго
рассматривал  что-то  внутри,  засунув  голову в открытый люк.  Шатров
вскарабкался следом и встал на расколотой лобовой броне против майора.
     Тот высвободил голову, сощурился на свету и угрюмо сказал:
     - Самому  вам  лезть  незачем.  Подождите,  мы  с  сержантом  все
осмотрим. Если уж не найдем, тогда, чтобы убедиться, пожалуйте.
     Ловкий сержант быстро нырнул в  машину  и  помог  влезть  майору.
Шатров  озабоченно  склонился  над люком.  Внутри танка воздух душный,
пропитанный прелью и слабо отдавал запахом машинного масла.  Майор для
верности  зажег  фонарик,  хотя  внутрь  машины  проникал  свет  через
пробоины. Он стоял согнувшись, стараясь в хаосе исковерканного металла
определить,  что было полностью уничтожено. Майор попробовал поставить
себя на место командира танка,  вынужденного спрятать в нем ценную для
себя вещь,  и принялся последовательно осматривать все карманы, гнезда
и закоулки.  Сержант проник в моторное отделение,  долго  ворочался  и
кряхтел там.
     Вдруг майор заметил на  уцелевшем  сиденье  планшетку,  засунутую
позади  подушки,  у  перекладины спинки.  Он быстро вытащил ее.  Кожа,
побелевшая и вздувшаяся, оказалась неповрежденной; сквозь мутную сетку
целлулоида проглядывала испорченная плесенью карта.  Майор нахмурился,
предчувствуя разочарование,  с усилием отстегнул  заржавевшие  кнопки.
Шатров с нетерпением переминался с ноги на ногу. Под картой, сложенной
в несколько раз, была серая тетрадь в твердом гранитолевом переплете.
     - Нашел! - И майор подал в люк планшетку. Шатров поспешно вытащил
тетрадь,  осторожно  раскрыл  слипшиеся  листы,  увидел   ряды   цифр,
написанные  почерком  Виктора,  и  вскрикнул  от радости.
     Майор вылез наружу.
     Поднявшийся легкий  ветер  принес  медовый  запах цветов.  Тонкая
береза шелестела и склонялась над танком,  будто в неутешной печали. В
вышине медленно плыли белые плотные облака,  и вдали, сонный и мерный,
слышался крик кукушки...
     ...Шатров не заметил, как тихо раскрылась дверь и вошла жена. Она
с тревогой взглянула добрыми голубыми глазами на  мужа,  застывшего  в
раздумье над клавишами.
     - Будем обедать, Алеша?
     Шатров закрыл фисгармонию.
     - Ты что-то задумал опять,  не так  ли?  -  тихо  спросила  жена,
доставая тарелки из буфета.
     - Я еду послезавтра в обсерваторию, к Бельскому, на два-три дня.
     - Не узнаю тебя,  Алеша. Ты такой домосед, я месяцами вижу только
твою спину, согнутую над столом, и вдруг... Что с тобой случилось? Я в
этом вижу влияние...
     - Конечно, Давыдова? - рассмеялся Шатров.- Ей-ей, нет. Олюшка, он
ничего не знает. Ведь мы с ним не виделись с сорок первого года.
     - Но переписываетесь-то вы каждую неделю!
     - Преувеличение,  Олюшка.  Давыдов сейчас в Америке, на конгрессе
геологов... Да, кстати напомнила,- он на днях возвращается. Сегодня же
напишу ему.
     Обсерватория, куда приехал  Шатров,  была  только  что  отстроена
после варварского разрушения ее гитлеровцами.
     Прием, оказанный Шатрову,  был сердечным и  любезным.  Профессора
приютил  сам  директор,  академик  Бельский,  в одной из комнат своего
небольшого  дома.  Два  дня  Шатров  присматривался  к   обсерватории,
знакомился с приборами, звездными каталогами и картами. На третий день
один из наиболее мощных телескопов был свободен,  к  тому  же  и  ночь
благоприятствовала  наблюдениям.  Бельский  вызвался  быть проводником
Шатрова по тем областям неба, которые упоминались в рукописи Виктора.
     Помещение большого  телескопа  скорее  походило  на  цех крупного
завода,  чем на научную лабораторию. Сложные металлические конструкции
были  непонятны  далекому  от техники Шатрову,  и он подумал,  что его
друг,  профессор Давыдов,  любитель всяких машин, гораздо лучше оценил
бы   виденное.   В   этой  круглой  башне  было  несколько  пультов  с
электрическими приборами. Помощник Бельского уверенно и ловко управлял
различными   рубильниками   и   кнопками.   Глухо   заревели   большие
электромоторы, башня повернулась, массивный телескоп, подобно орудию с
ажурными  стенками,  наклонился ниже к горизонту.  Гул моторов смолк и
сменился  тонким  завыванием.  Движение  телескопа   сделалось   почти
незаметным.  Бельский пригласил Шатрова подняться по легкой лесенке из
дюраля.  На площадке находилось удобное кресло, привинченное к настилу
и  достаточно широкое,  чтобы вместить обоих ученых.  Рядом - столик с
какими-то приборами.  Бельский выдвинул назад,  к себе,  металлическую
штангу,  снабженную  на  концах  двумя  бинокулярами,  похожими на те,
которыми постоянно пользовался в своей лаборатории Шатров.
     - Прибор   для   одновременного   двойного  наблюдения,-  пояснил
Бельский.- Мы  будем  смотреть  оба  на  одно  и  то  же  изображение,
получающееся в телескопе.
     - Я знаю.  Такие же  приборы  применяются  и  у  нас,  биологов,-
отвечал Шатров.
 
     - Мы  теперь мало пользуемся визуальными наблюдениями,- продолжал
Бельский,- глаз скоро утомляется и не сохраняет виденного. Современная
астрономическая  работа  вся  идет  на фотоснимках,  особенно звездная
астрономия,  которой вы интересуетесь...  Ну, вы хотели посмотреть для
начала  на  какую-нибудь  звезду.  Вот  вам  красивая двойная звезда -
голубая и желтая - в созвездии Лебедя. Регулируйте по своим глазам так
же,  как и обычно... Впрочем, подождите. Я лучше совсем выключу свет -
пусть ваши глаза привыкнут...
     Шатров прильнул   к   объективам   бинокуляра,   умело  и  быстро
отрегулировал винты.  В центре черного  круга  ярко  сияли  две  очень
близкие  друг  к другу звезды.  Шатров сразу понял,  что телескоп не в
силах увеличить  звезды,  как  планеты  или  Луну,-  настолько  велики
расстояния,  отделяющие их от Земли.  Телескоп делает их яркими, более
отчетливо видимыми,  собирая и концентрируя лучи.  Поэтому в  телескоп
видны миллионы слабых звезд, вовсе недоступных невооруженному глазу.
     Перед Шатровым,  окруженные   глубокой   чернотой,   горели   два
маленьких   ярких   огонька   красивого   голубого  и  желтого  цвета,
несравненно  ярче  самых  лучших  драгоценных  камней.  Эти  крошечные
светящиеся  точки  давали  ни с чем не сравнимое ощущение одновременно
чистейшего  света  и  безмерной  удаленности;  они  были  погружены  в
глубочайшую пучину темноты,  пронзенную их лучами. Шатров долго не мог
оторваться  от  этих  огней  далеких  миров,   но   Бельский,   лениво
откинувшийся в кресле, поторопил его:
     - Продолжим наш обзор.  Не скоро выдастся такая прекрасная  ночь,
да   и   телескоп  будет  занят.  Вы  хотели  посмотреть  центр  нашей
Галактики*, ту "ось", вокруг которой вращается ее "звездное колесо"?
     Снова завыли моторы.  Шатров ощутил движение площадки.  В стеклах
бинокуляра возник рой тусклых  огоньков,  Бельский  замедлил  движение
телескопа.  Огромная  машина двигалась незаметно и беззвучно,  а перед
глазами Шатрова медленно проплывали участки Млечного  Пути  в  области
созвездий Стрельца и Змееносца.
     Короткие пояснения    Бельского    помогали    Шатрову     быстро
ориентироваться  и понимать видимое.
     Тускло светящийся звездный туман Млечного Пути
 
===============
* Галактика  -  гигантская  звездная система (иначе называемая Млечным
Путем),  в которой в качестве рядовой звезды находится и наше  Солнце.
Солнце  описывает  вокруг  динамического  центра  Галактики гигантскую
орбиту с периодом обращения примерно в 220 миллионов лет.
===============
 
рассыпался неисчислимым  роем  огоньков.  Этот  рой сгущался в большое
облако, удлиненное и пересеченное двумя темными полосами. Местами ярко
горели,  как  бы  выпирая  из  глубин  пространства,  отдельные редкие
звезды, более близкие к Земле.
     Бельский остановил телескоп и повысил увеличение окуляра.  Теперь
в поле зрения было почти целиком звездное облако - плотная  светящаяся
масса,  в  которой  отдельные  звезды  были  неразличимы.  Вокруг  нее
роились,  сгущаясь и разрежаясь, миллионы звезд. При виде этого обилия
миров,  не уступавших нашему Солнцу в размере и яркости, Шатров ощутил
смутное угнетение.
     - В  этом  направлении  центр  Галактики,-  пояснил Бельский,- на
расстоянии в  тридцать  тысяч  световых  лет*.  Самый  центр  для  нас
невидим.  Только недавно в инфракрасных лучах удалось сфотографировать
расплывчатый,  неясный контур этого ядра.  Вот здесь, направо,- черное
пятно чудовищных размеров: это масса темной материи, закрывающей центр
Галактики.  Но вокруг него обращаются все ее звезды, вокруг него летит
и Солнце со скоростью двухсот пятидесяти километров в секунду. Если бы
не было темной завесы,  Млечный Путь здесь был бы несравненно ярче,  и
наше  ночное  небо  казалось  бы  не  черным,  а пепельным...  Поехали
дальше...
     В телескопе   появились   черные   прогалины   в  звездных  роях,
протяжением в миллионы километров.
     - Это   облака   темной   пыли  и  обломочной  материи,-  пояснил
Бельский.- Отдельные  звезды  просвечивают  сквозь  них  инфракрасными
лучами, как это установлено фотографией на специальных пластинках... А
есть еще множество звезд,  которые совсем не светятся.  Мы  распознаем
присутствие  лишь  ближайших  таких  звезд по их излучению радиоволн -
потому и называем их "радиозвездами"...
     Шатрова поразила   одна   большая  туманность.  Похожая  на  клуб
светящегося дыма,  испещренная  глубочайшими  черными  провалами,  она
висела в пространстве,  подобная разметанному вихрем облаку.  Сверху и
справа от нее виднелись тусклые серые клочья, уходившие туда,
 
=============
* Световой год - единица расстояния в  астрономии,  равная  количеству
километров,  пробегаемых лучом света в год (9,46 Х 10 в 12 степени км,
то есть почти 10 в 13 степени  км).  Ныне  как  единица  расстояния  в
астрономии   применяется   парсек,   равный   3,26   светового   года.
=============
 
в бездонные межзвездные пропасти. Жутко было представить себе огромные
размеры этого облака пылевой материи,  отражавшего свет дальних звезд.
В любом из черных его провалов утонула бы незаметно вся наша солнечная
система.
     - Заглянем теперь за пределы нашей Галактики,- сказал Бельский.
     В поле  зрения  перед  Шатровым  возникла  глубокая  тьма.   Едва
уловимые  светлые  точки,  такие  слабые,  что их свет умирал в глазу,
почти не  вызывая  зрительного  ощущения,  редко-редко  встречались  в
неизмеримой глубине.
     - Это  то,  что  отделяет  нашу  Галактику  от  других   звездных
островов,  А  теперь вы видите подобные нашей Галактике звездные миры,
чрезвычайно удаленные  от  нас.  Здесь,  в  направлении  на  созвездие
Пегаса,  открываются  перед  нами  самые  глубокие известные нам части
пространства.  Сейчас мы посмотрим на самую близкую к  нам  галактику,
размерами  и формой похожую на нашу исполинскую звездную систему.  Она
состоит из мириадов отдельных  звезд  различной  величины  и  яркости,
имеет  такие  же облака темной материи,  такую же полосу этой материи,
стелющуюся в экваториальной плоскости,  и  так  же  окружена  шаровыми
звездными  скоплениями.  Это так называемая туманность М31 в созвездии
Андромеды.  Она косо наклонена к нам,  так что мы видим ее  отчасти  с
ребра, отчасти с плоскости...
     Шатров увидел бледно светящееся облако в форме удлиненного овала.
Приглядываясь,  он  смог  различить  светящиеся полосы,  расположенные
спирально и разделенные черными промежутками.
     В центре  туманности видна была наиболее плотная светящаяся масса
звезд,  слившихся в одно целое  на  колоссальном  расстоянии.  От  нее
отходили  едва  уловимые  спирально загибающиеся выросты.  Вокруг этой
плотной  массы,  отделенные  темными  кольцами,   шли   полосы   более
разреженные и тусклые, а на самом краю, в особенности у нижней границы
поля зрения, кольцевые полосы разрывались на ряд округлых пятнышек.
     - Смотрите,  смотрите!  Вам,  как  палеонтологу,  это должно быть
особенно интересно.  Ведь свет, который сейчас попадает к нам в глаза,
ушел от этой галактики миллиона полтора лет назад.  Еще человека-то на
Земле не было!
     - И это самая близкая к нам галактика? - удивился Шатров.
     - Ну  конечно!  Мы  знаем  уже  такие,  которые   расположены   в
расстояниях порядка сотен миллиардов световых лет. Миллиарды лет бежит
свет со скоростью в десять триллионов  километров  в  год.  Вы  видели
такие галактики в созвездии Пегаса...
     - Непостижимо!  Можете  не  говорить  -  все  равно  нельзя  себе
представить подобные расстояния. Бесконечные, неизмеримые глубины...
     Бельский еще долго  показывал  Шатрову  ночные  светила.  Наконец
Шатров горячо поблагодарил своего звездного Вергилия,  вернулся к себе
и улегся в постель, но долго не мог заснуть.
     В закрытых  глазах  роились  тысячи  светил,  плыли  колоссальные
звездные облака,  черные завесы холодной  материи,  гигантские  хлопья
светящегося газа...
     И все это - простирающееся на биллионы  и  триллионы  километров,
рассеянное в чудовищной,  холодной пустоте, разделенное невообразимыми
пространствами,  в беспросветном  мраке  которых  мчатся  лишь  потоки
мощных излучений.
     Звезды -  эти  огромные  скопления  материи,  сдавливаемой  силой
тяготения  и  под  действием  непомерного давления развивающей высокую
температуру.  Высокая температура вызывает действие  атомных  реакций,
усиливающих  выделения  энергии.  Чтобы звезды могли существовать,  не
взрываясь,  в равновесии,  энергия должна в  колоссальных  количествах
выбрасываться в пространство в виде тепла, света, космических лучей. И
вокруг этих  звезд,  словно  вокруг  силовых  станций,  работающих  на
ядерной энергии, вращаются согреваемые ими планеты.
     В чудовищных глубинах пространства несутся эти планетные системы,
вместе  с  мириадами  одиночных  звезд  и  темной,  остывшей  материей
составляющие огромную,  похожую на колесо систему - галактику.  Иногда
звезды  сближаются и снова расходятся на миллиарды лет,  точно корабли
одной  галактики.  А  в  еще  более  огромном  пространстве  отдельные
галактики  также  подобны  еще  большим кораблям,  светящим друг другу
своими огнями в неизмеримом океане тьмы и холода.
     Неведомое до  сих пор чувство овладело Шатровым,  когда он живо и
ярко представил себе Вселенную  с  ее  ужасающим  холодом  пустоты,  с
рассеянными  в  ней  массами  материи,  раскаленной  до  невообразимых
температур;  представил себе не доступные  никаким  силам  расстояния,
неимоверную  длительность совершающихся процессов,  в которых пылинки,
подобные Земле, имеют совершенно ничтожное значение.
     И в  то же время гордое восхищение жизнью и ее высшим достижением
- умом человека - прогоняло страшный облик звездной Вселенной.  Жизнь,
скоротечная,  настолько  хрупкая,  что  может  существовать  только на
планетах, похожих на Землю, горит крохотными огоньками где-то в черных
и мертвых глубинах пространства.
     Вся стойкость и сила жизни - в ее сложнейшей организации, которую
мы  едва  начали понимать,  организации,  приобретенной миллионами лет
исторического развития,  борьбы внутренних  противоречий,  бесконечной
смены устаревших форм новыми,  более совершенными.  В этом сила жизни,
ее  преимущество  перед   неживой   материей.   Грозная   враждебность
космических  сил  не  может помешать жизни,  которая,  в свою очередь,
рождает  мысль,  анализирующую  законы  природы  и  с  их  же  помощью
побеждающую ее силы.
     У нас на Земле и там, в глубинах пространства, расцветает жизнь -
могучий  источник  мысли  и  воли,  который впоследствии превратится в
поток,  широко  разлившийся  по  Вселенной.  Поток,  который  соединит
отдельные ручейки в могучий океан мысли.
     И Шатров  понял,  что  впечатления,  пережитые  им  ночью,  вновь
разбудили  застывшую было силу его творческого мышления.  Тому залогом
открытие, заключенное в коробке Тао Ли...
     Он будет действовать дальше,  не боясь нового,  как бы невероятно
оно ни было.
 
     Старший помощник капитана парохода "Витим"  небрежно  облокотился
на сверкающие в солнечных лучах поручни.  Большой корабль словно уснул
на мерно колыхающейся зеленой воде,  окруженный медленно перебегающими
бликами  света.  Рядом  густо  дымил  длинный,  высоконосый английский
пароход, лениво кивая двумя белыми крестами массивных мачт.
     Южный край  бухты,  почти  прямой  и  черный  от  глубокой  тени,
обрывался стеной красно-фиолетовых гор, изборожденных лиловыми тенями.
     Офицер услышал  внизу  твердые  шаги  и  увидел  на трапе мостика
массивную голову и широкие плечи профессора Давыдова.
     - Что так рано, Илья Андреевич? - приветствовал он ученого.
     Давыдов прищурился,  молча  осмотрел  солнечную  даль,  а   потом
взглянул на улыбавшегося старшего помощника:
     - Хочу попрощаться с Гаваями.  Хорошее место,  приятное  место...
Скоро отходим?
     - Хозяина нет - оформляет дела  на  берегу.  А  так  все  готово.
Вернется капитан - сейчас же пойдем. Прямо домой.
     Профессор кивнул головой и  полез  в  карман  за  папиросами.  Он
наслаждался  отдыхом,  днями  вынужденного  безделья,  редкими в жизни
настоящего ученого.  Давыдов возвращался из Сан-Франциско,  куда ездил
делегатом  на съезд геологов и палеонтологов - исследователей прошлого
Земли.
     Ученому хотелось  проделать  обратный  путь на своем,  советском,
пароходе,  и "Витим" подвернулся очень кстати.  Еще более приятным был
заход   на  Гавайские  острова.  Давыдову  за  время  стоянки  удалось
познакомиться с природой этой страны,  окруженной необъятными  водными
просторами Тихого океана.  И сейчас, оглядываясь кругом, он ощущал еще
большее удовольствие от сознания скорого возвращения на родину.  Много
интересных  мыслей  накопилось за дни неторопливого,  тихого раздумья.
Новые соображения теснились в голове ученого,  властно требуя выхода -
проверки,  сопоставлений,  дальнейшего развития.  Но этого нельзя было
сделать здесь,  в каюте парохода:  не было под рукой  нужных  записей,
книг, коллекций...
     Давыдов погладил  пальцами  висок,  что  означало  у   профессора
затруднение или досаду...
     Правее выдававшегося  угла  бетонного   пирса   как-то   внезапно
начиналась  широкая  аллея  пальм;  густые  перистые кроны их отливали
светлой бронзой,  прикрывая красивые белые дома с пестрыми цветниками.
Дальше,  на  выступе  берега,  прямо  к  воде подступала зелень низких
деревьев.  Там едва покачивалась голубая,  с черными  полосами  лодка.
Несколько  юношей  и девушек в лодке подставляли утреннему солнцу свои
загорелые  стройные  тела,  громко  пересмеиваясь  перед  купанием.  В
прозрачном   воздухе   дальнозоркие  глаза  профессора  различали  все
подробности близкого  берега.  Давыдов  обратил  внимание  на  круглую
клумбу,  в центре которой возвышалось странное растение:  внизу густой
щеткой торчали ножевидные серебряные листья;  над  листьями  почти  на
высоту  человеческого  роста  поднималось  красное  соцветие  в  форме
веретена.
     - Вы не знаете,  что это за растение?  - спросил заинтересованный
профессор у старшего помощника.
     - Не  знаю,- беспечно ответил молодой моряк.- Видел его,  слыхал,
что редкостью у них считается... А скажите, Илья Андреевич, верно, что
вы были моряком в молодости?
     Недовольный переменой разговора, профессор нахмурился.
     - Был.  Какое  это  сейчас  имеет  значение?  -  буркнул  он.- Вы
лучше...
     Где-то за  строениями  слева завыл гудок,  гулко раскатившийся по
тихой воде.
     Старший помощник    сразу    насторожился.   Давыдов   недоуменно
огляделся.
     Тот же  покой  раннего  утра реял над маленьким городом и бухтой,
широко раскрытой в голубую даль океана.  Профессор перевел  взгляд  на
лодку с купальщиками.
     Смуглая девушка,  очевидно  гаваянка,   выпрямилась   на   корме,
приветливо помахав русским морякам высоко поднятой рукой,  и прыгнула.
Красные цветы ее купального костюма  разбили  изумрудную  стеклянистую
воду  и  скрылись.  Легкая моторка быстро промчалась в гавань.  Минуту
спустя на пристани показался  автомобиль,  из  него  выскочил  капитан
"Витима" и бегом устремился на свой корабль. Вереница флагов поднялась
и затрепетала на сигнальной  мачте.  Капитан,  задыхаясь,  взлетел  на
мостик, стирая лившийся по лицу пот прямо рукавом белоснежного кителя.
     - Что случилось?- начал старший помощник.- Я  не  разбираю  этого
сиг...
     - Аврал!  - закричал капитан.  - Аврал!  - и схватился  за  ручку
машинного телеграфа.- Готова машина?
     Капитан склонился  к  переговорной  трубе   и   после   короткого
разговора с механиком отдал ряд отрывистых приказаний:
     - Все наверх! Задраить люки! Очистить палубу! Отдать швартовы!
     - Russians, what shall you do?* - вдруг тревожно проревел рупор с
соседнего корабля.
     - Go ahead!** - немедленно ответил капитан "Витима".
     - Well!  At  full  speed!*** - с большей уверенностью откликнулся
англичанин.
     Глухо зажурчала  вода  под  кормой,  корпус   "Витима"   дрогнул,
пристань медленно поплыла вправо.  Тревожная беготня на палубе смущала
Давыдова.  Он несколько раз бросал вопросительные взгляды на капитана,
но  тот,  поглощенный  маневрированием корабля,  казалось,  не замечал
ничего кругом.
     А море по-прежнему плескалось спокойно и мерно,  ни одного облака
не было видно в знойном и чистом небе.
     "Витим" развернулся и,  набирая ход,  двинулся навстречу простору
океана.
     Капитан перевел  дух,  достал  из  кармана платок.  Окинув зорким
взглядом палубу, он понял, что все с тревогой ждут его разъяснений.
     - Идет  гигантская  приливная  волна  от  норд-оста.  Я  полагаю,
единственное спасение судна - встретить ее  в  море,  на  полном  ходу
машин... Подальше от берега!
     Он повернулся  к   отдаляющейся   пристани,   как   бы   оценивая
расстояние.
     Давыдов посмотрел вперед и увидел несколько рядов  больших  волн,
бешено  мчавшихся  к  земле.  А за ними как главные силы за передовыми
отрядами,  стирая голубое сияние далекого моря,  тяжко  несся  плоский
серый холм гигантского вала.
     - Команде укрыться внизу!  - приказал капитан, резко двинув ручку
телеграфа.
     Передние волны  по  мере  приближения   к   земле   вырастали   и
заострялись.  "Витим"  резко  дернулся  носом,  взлетел вверх и нырнул
прямо под гребень следующей волны.  Мягкий тяжелый  шлепок  отдался  в
поручнях  мостика,  крепко  зажатых в руках Давыдова.  Палуба ушла под
воду,  облако сверкающих водяных брызг туманом встало перед  мостиком.
Через  секунду "Витим" вынырнул,  нос его опять понесся вверх.  Мощные
машины содрогались глубоко внизу,  отчаянно сопротивляясь  силе  волн,
задерживавших корабль, гнавших его к берегу,
 
===================
* Русские, что вы собираетесь делать?
** Идти навстречу!
*** Правильно! На полной скорости!
===================
 
стремившихся разбить "Витим" о твердую грудь земли.
     Ни одного пятна пены  не  белело  на  обрыве  исполинского  вала,
который поднимался со зловещим хрипом и становился все круче.  Тусклый
блеск  водяной  стены,   стремительно   надвигавшейся,   массивной   и
непроницаемой,  напомнил  Давыдову  кручи  базальтовых  скал  в  горах
Приморья.  Тяжелая, как лава, волна вздымалась все выше, заслоняя небо
и  солнце;  ее  заостряющаяся  вершина  всплыла  над  передней  мачтой
"Витима".  Зловещий сумрак сгущался у подножия водяной горы,  в черной
глубокой яме, куда соскальзывало судно, как будто покорно склонявшееся
под смертельный удар.
     Люди на  мостике  невольно  опустили  головы  перед лицом стихии,
готовой  обрушиться  на  них.  Корабль   судорожно   дернулся,   грубо
задержанный в своем стремлении вперед, к океану. Шесть тысяч лошадиных
сил,  вращавших винты под кормой,  были смяты чудовищно превосходившей
их мощью.
     Первый толчок придавил людей к поручням, и сейчас же ревущая вода
обрушилась на мостик откуда-то сверху, оглушая и ослепляя.
     Цепляясь за поручни,  полузадохшийся профессор всем телом ощутил,
как заскрежетал корпус корабля,  как накренился "Витим" на левый борт,
выпрямился,  перевалился на правый и снова стал выпрямляться,  в то же
время поднимаясь из поглотившей его пучины.  Медленно-медленно корабль
поднимался вверх и вдруг быстро взлетел из клубящегося серого хаоса  к
яркому, безмятежному небу.
     Оглушительный рев  прекратился  с  потрясающей  внезапностью.   С
гребня  исполинской  волны  широко раскинулось море,  и корабль плавно
понесся носом вниз по спине ушедшего к берегу вала.  Новые гряды  волн
шли  навстречу  с  моря,  но  по сравнению с побежденным чудовищем они
казались уже нестрашными.  Капитан шумно отфыркнулся и  удовлетворенно
чихнул.  Давыдов,  мокрый до нитки, протер глаза, увидел справа быстро
нырявший в  волнах  английский  пароход  и,  словно  что-то  вспомнив,
устремился  к  концу  мостика.  Оттуда  хорошо  были  видны только что
покинутые пристань и город.  С ужасом смотрел ученый,  как  гигантский
вал  еще  больше  вырос  у  самого  берега,  как стена движущейся воды
заслонила от моря и зелень садов,  и белые домики  города,  и  прямые,
четкие линии пристаней...
     - Вторая!  Вторая!  - закричал старший помощник  прямо  над  ухом
Давыдова.
     Действительно, второй  гигантский  вал  несся   на   судно.   Его
приближение не было замечено, словно громадная волна тайно подкралась,
внезапно вспучившись со дна океана.
     С ревом  поднимался этот закругленный сверху водяной хребет,  как
будто рыча от накипавшего в нем бешенства. И опять остановленное судно
судорожно заметалось под тяжестью чудовищной волны, отчаянно борясь за
свое  существование.  Вал  скользнул  за  корму,  череда  его  меньших
спутников предстала перед "Витимом".  Две-три минуты отдыха - и третья
исполинская волна вздыбилась над морем.  На этот раз машины, послушные
телеграфу  в руке капитана,  своевременно сработали назад,  толчок был
мягче, и корабль легче поднялся на гребень волны.
     Эта борьба  с таинственными волнами при странном отсутствии ветра
и ясном,  солнечном дне продолжалась несколько минут. "Витим", начисто
обмытый,  отделавшийся небольшими повреждениями, еще долго покачивался
на ровной зыби, пока капитан не убедился, что опасность миновала, и не
повернул корабль обратно в порт.
     Всего час назад Давыдов любовался  красивым  городком  с  мостика
"Витима".  Теперь  берег  был  неузнаваем.  Исчезли  пестрые цветники,
правильные  аллеи.  Вместо   них   груды   поваленных   балок,   куски
изуродованных  крыш и обломки вперемешку с корявыми безлистыми сучьями
обозначали место,  где были прибрежные дома. Густая роща у края бухты,
там,  где  купалась веселая молодежь,  превратилась в болото с редкими
расщепленными пнями.  Несколько больших каменных домов, стоявших вдоль
пристани,  угрюмо  смотрели  черными  провалами окон.  А у подножия их
громоздились наваленные как попало разбитые деревянные домики и лавки.
     Большой моторный  катер,  выброшенный на сушу,  увенчивал все это
скопище обломков, словно памятник победы грозного моря.
     Извиваясь по  слоям  свеженанесенного песка,  повсюду текли ручьи
соленой воды,  поблескивая на солнце.  Жалкие фигурки людей копошились
среди   развалин,   отыскивая   погибших  или  спасая  остатки  своего
имущества.
     Потрясенные советские  моряки  молчаливо  столпились  на палубе и
хмуро смотрели на берег,  не в силах радоваться собственному спасению.
Едва только "Витим" снова пришвартовался к уцелевшей бетонной пристани
и капитан обратился к  команде  с  призывом  помочь  жителям,  как  на
корабле, кроме вахтенных, не осталось ни одного человека.
     Давыдов вернулся на корабль вместе  с  командой  только  к  ночи,
угрюмо умылся, перевязал пораненную руку и долго ходил по палубе, дымя
папиросой.
     Не успел  еще  пострадавший  от  страшных волн остров скрыться за
горизонтом,  как  к  Давыдову  явился  второй  механик,   председатель
судкома,  и  упросил  его  "рассказать  ребятам,  что это такое было".
Беседу решили провести прямо  на  палубе.  Никогда  еще  профессор  не
выступал в такой своеобразной обстановке.  Слушатели собрались толпой,
сидя,  стоя и лежа у первого трюма,  а Давыдов  опирался  на  закрытую
чехлом лебедку,  служившую ему кафедрой. Безмятежно спокойный океан не
задерживал хода стремившегося к родине корабля.
     Профессор рассказал  морякам  о   Тихом   океане   -   гигантском
углублении  на  поверхности  Земли,  занятом  величайшей водной массой
планеты.  Вокруг этого  углубления,  недалеко  от  материков,  кольцом
проходят цепи исполинских складок земной коры, медленно выпучивающихся
со дна глубочайших впадин.  Все цепи островов -  Алеутских,  Японских,
Зондских - именно и представляют собой образующиеся в настоящий момент
складки.
     Смятие складок неуклонно продолжается;  каждая  складка,  вершина
которой есть тот или другой из перечисленных островов, поднимается все
выше,  иногда со скоростью до двух метров в год,  и в то же время  все
более наклоняется в сторону океана.
     - Представьте  себе,-  продолжал  профессор,-  что  воды   океана
отхлынули  куда-нибудь  на  миг...  Тогда вы увидите на месте островов
гряды высоких гор, наклоненных к центру океана и грозно нависающих над
впадинами,  подобно  застывшим волнам.  Противоположный,  обращенный к
материку скат менее крут, но также образует довольно глубокую впадину,
заполненную морем. Таково, например, Японское море. Вдоль обращенных к
материку скатов располагаются цепи вулканов.  Давление внутри  складок
настолько   велико,   что  расплавляет  породы  их  внутреннего  ядра,
прорывающиеся сквозь трещины  в  виде  расплавленных  лав.  Впадины  с
океанской стороны проседают все глубже под давлением подножия складок,
и вдоль них располагаются центры крупных землетрясений.
     Одно из  таких землетрясений и было причиной вчерашнего бедствия.
Где-то на севере,  наверно в Алеутской пучине,  у  подножия  алеутских
складок,  под  давлением их просел участок дна океана,  вызвав сильное
землетрясение  под  водой.  Толчок,  один  или  несколько,   образовал
исполинскую  волну,  покатившуюся  по  океану  на юг за тысячи миль от
места  своего  возникновения  и  через  несколько  часов  достигнувшую
Гавайских  островов.  В  открытом океане эта волна для нашего "Витима"
прошла бы незамеченной - ее  поперечник  настолько  велик  (около  ста
пятидесяти километров),  что подъем судна на всю ее высоту никак бы не
почувствовался.  Другое дело - около суши.  Когда эта волна, катящаяся
по   океану,   встречает   препятствие,   она  поднимается,  растет  и
обрушивается на берег с невероятной силой.  Да что говорить -  все  вы
видели. Вид и характер волны определяются подводной отмелью берега.
     Подобные волны вовсе не так редки на  Тихом  океане,  потому  что
здесь  идут процессы формирования современных складок в земной коре...
За последние сто двадцать лет Гавайские острова подвергались нашествию
волн  двадцать  шесть раз.  Волны шли с разных сторон - и от Алеутских
островов,  как наша,  и от Японских,  и от Камчатки,  от Филиппин,  от
Соломоновых,  от  Южной  Америки  и  один раз даже со стороны Мексики.
Последняя по времени волна была в ноябре 1938 года.  Средняя  скорость
хода волн исчисляется примерно от трехсот до пятисот узлов.
     Заинтересованные моряки задали Давыдову много вопросов,  и беседа
затянулась  бы  на  несколько  часов,  если бы смена вахт не разогнала
собрание.  Профессор еще долго расхаживал под навесом тента, хмурясь и
кривя губы в напряженном раздумье.
     Мгновенное разрушение прекрасного острова оставило глубокий  след
в  душе ученого.  И почти все вопросы,  заданные ему моряками,  как-то
совпадали с  направлением  его  собственных  мыслей.  Нужно  знать  не
только,  как  идет  это тихоокеанское складкообразование,  но и почему
развивается этот процесс. Какие причины там, в глубине Земли, вызывают
эти  медленные  могучие  движения,  сжимающие  огромные  толщи пород в
складки, выпячивающие  их  все  выше  на  поверхность  Земли?   Какими
ничтожными  сведениями  располагаем  мы  о  глубинах нашей планеты,  о
состоянии  вещества  там,  о  физических  или  химических   процессах,
совершающихся    под    давлением    в    миллионы    атмосфер,    под
тысячекилометровыми толщами неизвестного состава!
     Достаточно незначительных      молекулярных      перегруппировок,
ничтожного увеличения объема этих невообразимых масс,  чтобы на тонкой
пленке  известной  нам  земной коры произошли громадные сдвиги,  чтобы
кора,  разломанная на куски,  была поднята  на  десятки  километром  в
высоту.  Однако  мы  знаем,  что таких сильных сдвигов и потрясений не
бывает,  значит,  вещество  внутри  планеты  находится  в   спокойном,
уравновешенном состоянии.
     Только время от времени, с промежутками в миллионы лет, какими-то
полосами,  поясами  горные  породы размягчаются,  сминаются в складки,
частично расплавляясь и изливаясь в вулканических извержениях. И потом
все  это,  смятое  и  раздавленное,  выпирает  на поверхность огромным
валом.
     Действие воды  и атмосферы расчленяет вал на системы речных долин
и горных хребтов, образуя то, что мы называем горными странами.
     Самое удивительное,  что  вулканические  очаги  и эти зоны смятия
пород  залегают  сравнительно  неглубоко  -  на   несколько   десятков
километров  от  земной  поверхности,  в то время как центральные части
планеты скрыты под слоем вещества в  три  тысячи  километров  толщины,
по-видимому находящегося в длительном покое...
     Давыдов подошел к борту, как бы стараясь мысленно пронизать толщу
воды  океана  и  его  дно,  чтобы  разгадать  происходящее  на глубине
шестидесяти километров...
     Твердое, остывшее   вещество   нашей  планеты  облечено  в  форму
устойчивых химических  элементов  -  тех  девяноста двух кирпичей,  из
которых состоит вся Вселенная. Эти элементы здесь, на Земле, почти все
устойчивы   и  неизменны,  за  исключением  немногих  радиоактивных  -
самораспадающихся - элементов,  к которым относится приобретший  столь
широкую известность уран,  а также торий, радий, полоний. Сюда же надо
отнести,  по-видимому,  полностью распавшиеся 43-й,  61-й, 85-й и 87-й
элементы   менделеевской   таблицы   (технеций,  прометий,  астатин  и
франций).
     Другое дело в звездах, где под воздействием гигантских давлений и
температур  идут реакции перехода одного элемента в другой:  водорода,
лития,  бериллия в гелий или углерода в кислород и снова в углерод,  -
реакции  с выделением колоссальных количеств энергии:  тепла,  света и
других не менее мощных излучений.
     Но какую  бы  гипотезу  образования  нашей  планеты ни принимать,
ясно,  что была  эпоха,  когда  вещество  Земли  находилось  в  сильно
разогретом  состоянии,  было сгустком раскаленной материи,  похожей на
звездную.  А что, если в массе остывшего вещества планеты остались еще
неизвестные  нам неустойчивые элементы,  остатки атомных процессов той
эпохи,  подобные  искусственно  изготовляемым  в  наших   лабораториях
заурановым элементам нептуниевой группы?
     Очевидно, что  элементы  эти,  как  это  имеет  место  с  ураном,
рассеяны   в   сравнительно   поверхностных   слоях   Земли  и  потому
бездействуют до  того  времени,  пока  в  бесконечных  перемещениях  и
перегруппировках вещества не создаются достаточно крупные их скопления
очень большого атомного веса, как уран или торий.
     Тогда могут,  как  мы  знаем  теперь,  развиваться  мощные цепные
реакции распада, выделяющие массу энергии.
     Значит, неизвестные   нам  силы  движений  земной  коры  являются
отголоском бесконечно давно  затухших  атомных  превращений  элементов
группы  нептуния.  Но  если  это  так,  если  горообразование на Земле
обязано глубинным атомным реакциям,  то у нас есть надежда  в  будущем
овладеть их очагами. Искать их надо возле поднимающихся складчатых гор
и вулканических областей,  вот как здесь, на Тихом океане... Возможно,
что  в  моменты  наибольшего  развития  глубинных  цепных  реакций  на
поверхность прорываются сильные излучения,  по которым можно  нащупать
область атомного распада.
     Но в таком случае в прошлые  геологические  эпохи  эти  излучения
могли  оказывать  большое  воздействие  на  живое  население  планет в
местах, где происходило образование складок и гор...
     Давыдов вспомнил про гигантские скопления костей вымерших ящеров,
изучением которых  занимался  в  Средней  Азии,  тщетно  пытаясь  дать
удовлетворительное  объяснение  накоплению остатков миллионов ящеров в
одних и тех же местах. Инстинктом ученого он чувствовал важность своих
догадок.  Весь уйдя в мысли,  он не заметил времени и, только случайно
взглянув на часы, понял, что пропустил обед, и крепко выругался.

 

   





 
 
Страница сгенерировалась за 0.072 сек.