Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Трумен Капоте - ЗАВТРАК У ТИФФАНИ

Скачать Трумен Капоте - ЗАВТРАК У ТИФФАНИ

Меня всегда тянет к тем местам, где я когда-то жил, к  домам,  к  улицам.

Есть, например, большой темный дом на одной из семидесятых улиц Ист-Сайда, в
нем я поселился в начале войны, впервые приехав в Нью-Йорк. Там у меня  была
комната, заставленная всякой рухлядью: диваном, пузатыми  креслами,  обитыми
шершавым красным плюшем, при виде которого вспоминаешь душный день в  мягком
вагоне. Стены  были  выкрашены  клеевой  краской  в  цвет  табачной  жвачки.
Повсюду, даже в ванной, висели гравюры с римскими развалинами, конопатые  от
старости. Единственное окно выходило на пожарную  лестницу.  Но  все  равно,
стоило мне нащупать в кармане ключ, как на душе у меня становилось  веселее:
жилье это, при всей его унылости, было моим первым собственным  жильем,  там
стояли мои книги, стаканы  с  карандашами,  которые  можно  было  чинить,  -
словом, все, как мне казалось, чтобы сделаться писателем.
   В те дни мне и в голову не приходило писать о Холли Голайтли,  не  пришло
бы, наверно, и теперь, если бы не  разговор  с  Джо  Беллом,  который  снова
расшевелил мои воспоминания.
   Холли Голайтли жила в том же доме, она снимала квартиру подо мной. А  Джо
Белл держал бар за углом, на Лексингтон-авеню; он и  теперь  его  держит.  И
Холли и я заходили туда раз по шесть, по семь на дню не затем, чтобы  выпить
- не только за этим, - а чтобы позвонить по телефону: во время войны  трудно
было поставить себе телефон. К тому же Джо Белл охотно выполнял поручения, а
это было обременительно: у Холли их всегда находилось великое множество.
   Конечно, все это давняя история, и до прошлой недели я не виделся  с  Джо
Беллом несколько лет. Время от времени мы созванивались; иногда,  оказавшись
поблизости, я заходил к нему в бар, но приятелями  мы  никогда  не  были,  и
связывала нас только дружба с Холли Голайтли. Джо Белл -  человек  нелегкий,
он это сам признает и объясняет тем, что он холостяк и что у него повышенная
кислотность. Всякий, кто его знает, скажет вам, что общаться с  ним  трудно.
Просто невозможно, если вы не разделяете его привязанностей, а Холли -  одна
из них. Среди прочих - хоккей,  веймарские  охотничьи  собаки,  "Наша  детка
Воскресенье" (передача, которую он  слушает  пятнадцать  лет)  и  Гилберт  и
Салливан [*У. Гилберт (1836 -  1917)  -  английский  поэт  и  драматург.  Л.
Салливан (1842 - 1900) - английский композитор. Авторы популярных комических
опер] - он утверждает, будто кто-то из них ему родственник,  не  помню,  кто
именно.
   Поэтому, когда в прошлый вторник, ближе  к  вечеру,  зазвонил  телефон  и
послышалось: "Говорит Джо Белл", - я сразу понял, что речь пойдет  о  Холли.
Но он сказал только: "Можете ко мне заскочить? Дело важное", -  и  квакающий
голос в трубке был сиплым от волнения.
   Под проливным дождем я поймал такси и по дороге даже подумал: а вдруг она
здесь, вдруг я снова увижу Холли?
   Но там не было никого, кроме хозяина. Бар Джо Белла не очень людное место
по сравнению с другими пивными на Лексингтон-авеню. Он не может похвастаться
ни неоновой вывеской, ни телевизором. В двух старых зеркалах видно, какая на
улице погода, а позади стойки, в нише,  среди  фотографий  хоккейных  звезд,
всегда стоит большая ваза со свежим букетом - их любовно составляет сам  Джо
Белл. Этим он и занимался, когда я вошел.
   - Сами  понимаете,  -  сказал  он,  опуская  в  вазу  гладиолус,  -  сами
понимаете, я не заставил бы вас тащиться в такую даль, но  мне  нужно  знать
ваше мнение. Странная история! Очень странная приключилась история.
   - Вести от Холли?
   Он  потрогал  листок,  словно  раздумывая,  что  ответить.  Невысокий,  с
жесткими седыми волосами, выступающей челюстью и  костлявым  лицом,  которое
подошло бы человеку много выше ростом, он всегда казался загорелым, а теперь
покраснел еще больше.
   - Нет, не совсем от нее. Вернее, это пока непонятно. Поэтому я и  хочу  с
вами посоветоваться. Давайте я вам налью. Это новый коктейль, "Белый ангел",
- сказал он, смешивая пополам водку и джин, без вермута.
   Пока я пил этот состав, Джо Белл стоял рядом и сосал желудочную таблетку,
прикидывая, что он мне скажет. Наконец сказал:
   - Помните такого мистера И. Я. Юниоши? Господинчика из Японии?
   - Из Калифорнии.
   Мистера Юниоши я помнил прекрасно. Он фотограф в иллюстрированном журнале
и в свое время занимал студию на верхнем этаже того дома, где я жил.
   - Не путайте меня. Знаете вы, о ком я говорю? Ну и  прекрасно.  Так  вот,
вчера вечером заявляется сюда этот самый мистер И. Я. Юниоши и подкатывается
к стойке. Я его не видел, наверно, больше двух лет.  И  где,  по-вашему,  он
пропадал все это время?
   - В Африке.
   Джо Белл перестал сосать таблетку, и глаза его сузились.
   - А вы почем знаете?
   - Прочел у Винчела [*Уолтер Винчел - американский журналист]. - Так оно и
было на самом деле.
   Oн с треском выдвинул ящик кассы и достал конверт из толстой бумаги.
   - Может, вы и это прочли у Винчела?
   В конверте было три фотографии, более или менее одинаковые, хотя и снятые
с разных точек: высокий, стройный негр  в  ситцевой  юбке  с  застенчивой  и
вместе с тем самодовольной улыбкой показывал странную деревянную  скульптуру
- удлиненную голову девушки с короткими,  приглаженными,  как  у  мальчишки,
волосами и сужающимся книзу  лицом;  ее  полированные  деревянные,  с  косым
разрезом глаза были необычайно  велики,  а  большой,  резко  очерченный  рот
походил на рот  клоуна.  На  первый  взгляд  скульптура  напоминала  обычный
примитив, но только на первый, потому что это была вылитая Холли Голайтли  -
если можно так сказать о темном неодушевленном предмете.
   - Ну, что вы об  этом  думаете?  -  произнес  Джо  Белл,  довольный  моим
замешательством.
   - Похоже на нее,
   - Слушайте-ка, - он шлепнул рукой по стойке, - это она и есть.  Это  ясно
как божий день. Японец сразу ее узнал, как только увидел.
   - Он ее видел? В Африке?
   - Ее? Нет, только скульптуру. А какая разница? Можете сами прочесть,  что
здесь написано. - И он  перевернул  одну  из  фотографий.  На  обороте  была
надпись: "Резьба по дереву, племя С, Тококул, Ист-Англия. Рождество, 1956".
   - Японец вот что говорит...  -  начал  он,  и  дальше  последовала  такая
история.
   На рождество мистер Юниоши проезжал со  своим  аппаратом  через  Тококул,
деревню, затерянную неведомо  где,  да  и  неважно  где,  -  просто  десяток
глинобитных хижин с мартышками во дворах и сарычами на крышах. Он  решил  не
останавливаться, но вдруг увидел негра, который сидел на корточках у двери и
вырезал на трости обезьян. Мистер Юниоши заинтересовался и попросил показать
ему еще что-нибудь. После чего  из  дома  вынесли  женскую  головку,  и  ему
почудилось - так он сказал Джо Беллу, - что все это сон. Но когда он захотел
ее купить, негр сказал: "Нет". Ни фунт соли и десять долларов, ни два  фунта
соли, ручные часы и двадцать долларов  -  ничто  не  могло  его  поколебать.
Мистер Юниоши решил хотя бы  выяснить  происхождение  этой  скульптуры,  что
стоило ему всей его соли  и  часов.  История  была  ему  изложена  на  смеси
африканского, тарабарского и языка глухонемых. В общем, получалось так,  что
весной этого года трое белых людей появились из зарослей верхом на  лошадях.
Молодая женщина и двое мужчин. Мужчины, дрожавшие в ознобе,  с  воспаленными
от лихорадки глазами, были вынуждены провести несколько  недель  взаперти  в
отдельной хижине, а женщине понравился резчик, и  она  стала  спать  на  его
циновке.
   - Вот в это я не верю, - брезгливо сказал Джо  Белл.  -  Я  знаю,  у  нее
всякие бывали причуды, но до этого она бы вряд ли дошла.
   - А потом что?
   - А потом ничего. - Он пожал плечами. - Ушла, как и пришла, -  уехала  на
лошади.
   - Одна или с мужчинами?
   Джо Белл моргнул.
   - Кажется, с мужчинами. Ну, а японец, он  повсюду  о  ней  спрашивал.  Но
никто больше ее не видел. - И, словно  испугавшись,  что  мое  разочарование
может передаться ему, добавил: - Но одно вы должны признать: сколько уже лет
прошло, - он стал считать  по  пальцам,  их  не  хватило,  -  а  это  первые
достоверные сведения.  Я  только  надеюсь,  что  она  хотя  бы  разбогатела.
Наверно, разбогатела. Иначе вряд ли будешь разъезжать по Африкам.
   - Она, наверно, Африки и  в  глаза  не  видела,  -  сказал  я  совершенно
искренне; но все же я мог себе ее представить в Африке: Африка -  это  в  ее
духе. Да и головка из дерева... - Я опять посмотрел на фотографии.
   - Все-то вы знаете. Где же она сейчас?
   - Умерла. Или в сумасшедшем доме. Или замужем. Скорей всего, вышла замуж,
утихомирилась и, может, живет тут, где-нибудь рядом с нами.
   Он задумался.
   - Нет, - сказал он и покачал головой. - Я вам скажу почему.
   Если бы она была тут, я бы ее встретил. Возьмите человека, который  любит
ходить пешком, человека вроде меня; и вот ходит этот человек по  улицам  уже
десять или двенадцать лет, а сам только и думает, как бы ему  не  проглядеть
кое-кого, и так ни разу ее не встречает - разве не ясно, что в  этом  городе
она не живет? Я все время вижу женщин, чем-то на нее похожих...  То  плоский
маленький задок... Да любая худая девчонка с прямой  спиной,  которая  ходит
быстро... - Он замолчал,  словно  желая  убедиться,  внимательно  ли  я  его
слушаю. - Думаете, я спятил?
   - Просто я не знал, что вы ее любите.  Так  любите.  Я  пожалел  о  своих
словах - они привели его в замешательство. Он сгреб  фотографии  и  сунул  в
конверт. Я посмотрел на часы. Спешить мне было некуда, но я решил, что лучше
уйти.
   - Постойте, - сказал он, схватив меня за руку. - Конечно, я ее любил.  Не
то чтобы я хотел с ней... - И без улыбки добавил: - Не скажу, чтобы я вообще
об этом на думал. Даже и  теперь,  а  мне  шестьдесят  семь  будет  десятого
января. И что странно: чем дальше, тем больше эти дела  у  меня  на  уме.  Я
помню, даже мальчишкой столько об этом не  думал.  А  теперь  -  без  конца.
Наверно, чем старше становишься и чем трудней это дается, тем тяжелее  давит
на мозги. И каждый раз, когда в газетах пишут, как  опозорился  какой-нибудь
старик, я знаю: все от таких мыслей. Только я себя не опозорю.  -  Он  налил
себе виски и, не разбавив, выпил. - Честное слово, о Холли я никогда так  не
думал. Можно любить и без этого. Тогда человек  будет  вроде  посторонним  -
посторонним, но другом.
   В бар вошли двое, и я решил,  что  теперь  самое  время  уйти.  Джо  Белл
проводил меня до двери. Он снова схватил меня за руку:
   - Верите?
   - Что вы о ней так не думали?
   - Нет, про Африку.
   Тут мне показалось, что я ничего не помню из его рассказа, только как она
уезжает на лошади.
   - В общем, ее нет.
   - Да, - сказал он, открывая дверь. - Нет, и все.
   Ливень кончился, от него осталась  только  водяная  пыль  в  воздухе,  и,
свернув за угол, я пошел по улице, где стоит мой бывший дом. На  этой  улице
растут деревья, от которых летом  на  тротуаре  лежат  прохладные  узорчатые
тени; но теперь листья были желтые,  почти  все  облетели  и,  раскиснув  от
дождя, скользили под ногами. Дом стоит посреди квартала, сразу за  церковью,
на которой синие башенные часы отбивают время. С тех пор как я там жил,  его
подновили: нарядная черная дверь заменила прежнюю, с матовым стеклом, а окна
украсились изящными серыми ставнями. Все, кого  я  помню,  из  дома  уехали,
кроме мадам  Сапфии  Спанеллы,  охрипшей  колоратуры,  которая  каждый  день
каталась на роликах в Центральном парке. Я знаю,  что  она  еще  там  живет,
потому что поднялся по лестнице и посмотрел на почтовые ящики. По одному  из
этих ящиков я и узнал когда-то о существовании Холли Голайтли.
 
   Я прожил в этом доме около недели, прежде чем заметил,  что  на  почтовом
ящике квартиры ј 2  прикреплена  странная  карточка,  напечатанная  красивым
строгим шрифтом. Она гласила: "Мисс Холидей  Голайтли",  и  в  нижнем  углу:
"Путешествует". Эта надпись привязалась ко мне,  как  мотив:  "Мисс  Холидей
Голайтли. Путешествует ".
   Однажды поздно ночью я проснулся от того, что мистер Юниоши что-то кричал
в пролет лестницы. Он жил на верхнем этаже, и голос его, строгий и сердитый,
разносился по всему дому:
   - Мисс Голайтли! Я должен протестовать!
   Ребячливый, беззаботно-веселый голос ответил снизу:
   - Миленький, простите! Я опять потеряла этот дурацкий ключ.
   - Пожалуйста, не надо звонить в мой  звонок.  Пожалуйста,  сделайте  себе
ключ!
   - Да я их все время теряю.
   - Я работаю, я должен спать, - кричал мистер Юниоши. -  А  вы  все  время
звоните в мой звонок!
   - Миленький вы мой, ну зачем вы сердитесь? Я больше не буду.  Пожалуйста,
не сердитесь. - Голос приближался, она поднималась по лестнице. -  Тогда  я,
может, дам вам сделать снимки, о которых мы говорили.
   К этому времени я уже встал с кровати и на палец приотворил дверь. Слышно
было, как молчит мистер  Юниоши,  -  слышно  по  тому,  как  изменилось  его
дыхание.
   - Когда?
   Девушка засмеялась.
   - Когда-нибудь, - ответила она невнятно.
   - Буду ждать, - сказал он и закрыл дверь.
   Я вышел и облокотился на перила так, чтобы увидеть ее, а самому  остаться
невидимым. Она еще была на лестнице, но уже  поднялась  на  площадку,  и  на
разноцветные, рыжеватые, соломенные и белые,  пряди  ее  мальчишечьих  волос
падал лестничный свет. Ночь стояла теплая, почти летняя, и на  девушке  было
узкое, легкое черное платье, черные сандалии и жемчужное ожерелье. При  всей
ее модной худобе от нее веяло здоровьем, мыльной и лимонной свежестью, и  на
щеках темнел деревенский румянец. Рот у нее был большой, нос  -  вздернутый.
Глаза прятались за темными очками. Это было лицо уже не ребенка, но еще и не
женщины. Я мог ей дать и шестнадцать и тридцать лет. Как потом оказалось, ей
двух месяцев не хватало до девятнадцати.
   Она была не одна. Следом за ней шел мужчина. Его пухлая рука  прилипла  к
ее бедру, и выглядело это непристойно - не с  моральной,  а  с  эстетической
точки зрения. Это был коротконогий толстяк в  полосатом  костюме  с  ватными
плечами, напомаженный, красный от искусственного загара, и в петлице у  него
торчала полузасохшая гвоздика. Когда они  подошли  к  ее  двери,  она  стала
рыться в сумочке, отыскивая ключ и  не  обращая  внимания  на  то,  что  его
толстые губы присосались к ее затылку.  Но,  найдя  наконец  ключ  и  открыв
дверь, она обернулась к нему и приветливо сказала:
   - Спасибо, дорогой, что проводили - вы ангел.
   - Эй, детка! - крикнул он, потому что дверь закрывалась перед его носом.
   - Да, Гарри?
   - Гарри - это другой. Я - Сид. Сид Арбак. Ты же меня любишь.
   - Я вас обожаю, мистер Арбак. Спокойной ночи, мистер Арбак.
   Мистер Арбак недоуменно глядел на запертую дверь.
   - Эй, пусти меня, детка. Ты же меня любишь. Меня все любят.  Разве  я  не
заплатил по счету за пятерых твоих друзей, а я их и в глаза раньше не видел!
Разве это не дает мне права, чтобы ты меня любила? Ты же меня любишь, детка!
   Он постучал сначала тихо, потом громче, потом отступил на несколько шагов
и пригнулся, словно собираясь ринуться на дверь и  выломать  ее.  Но  вместо
этого он ринулся  вниз  по  лестнице,  колотя  по  стене  кулаком.  Едва  он
спустился вниз, как дверь  ее  квартиры  приоткрылась  и  оттуда  высунулась
голова.
   - Мистер Арбак!..
   Он повернул назад, и на лицо его расплылась улыбка облегчения - ага,  она
просто его дразнила.
   - В другой раз, когда девушке понадобится мелочь для уборной, - она и  не
собиралась его дразнить, - послушайте моего  совета,  не  давайте  ей  всего
двадцать центов!
 
   Она сдержала свое обещание мистеру Юниоши и,  видимо,  перестала  трогать
его звонок, потому что с этого дня начала звонить мне - иногда  в  два  часа
ночи, иногда в три, иногда в четыре; ей было безразлично, когда я вылезу  из
постели, чтобы нажать кнопку, отпирающую входную дверь. Друзей у  меня  было
мало, и ни один из них не мог приходить так поздно, поэтому я  всегда  знал,
что это она. Но первое время я  подходил  к  своей  двери,  боясь,  что  это
телеграмма, дурные вести, а мисс Голайтли кричала снизу: "Простите, милый, я
забыла ключ".
   Мы, конечно, так и не познакомились. Правда, мы часто сталкивались то  на
лестнице, то на улице, но, казалось, она меня не замечает. Она всегда была в
темных очках, всегда подтянута, просто и со вкусом  одета;  глухие  серые  и
голубые тона оттеняли  ее  броскую  внешность.  Ее  можно  было  принять  за
манекенщицу или молодую актрису, но по ее образу жизни было ясно, что ни для
того, ни для другого у нее нет времени.
   Иногда я встречал ее  и  вдали  от  дома.  Однажды  приезжий  родственник
пригласил меня в "21 ", и там,  за  лучшим  столиком,  в  окружении  четырех
мужчин - среди них не было мистера Арбака, хотя любой из них мог бы за  него
сойти, - сидела мисс Голайтли и лениво,  на  глазах  у  всех  причесывалась;
выражение ее лица, еле сдерживаемый зевок умерили и  мое  почтение  к  этому
шикарному месту. В другой раз, вечером, в разгар лета, жара выгнала меня  из
дому. По Третьей авеню я дошел до Пятьдесят  первой  улицы,  где  в  витрине
антикварного магазина стоял предмет моих вожделений - птичья клетка  в  виде
мечети с  минаретами  и  бамбуковыми  комнатками,  пустовавшими  в  ожидании
говорливых жильцов - попугаев. Но цена ей была триста пятьдесят долларов. По
дороге  домой,  перед  баром  Кларка,  я  увидел  целую   толпу   таксистов,
собравшуюся вокруг веселой хмельной компании австралийских офицеров, которые
распевали "Вальс Матильды". Австралийцы кружились по очереди с  девушкой,  и
девушка эта - кто же, как не мисс Голайтли! - порхала по булыжнику под сенью
надземки, легкая, как шаль.
 
 
Страница сгенерировалась за 0.0539 сек.