Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


7

Скачать 7

   Размышления самонадеянного, но нерешительного полицейского. -  Человек,
который верит в предчувствия. - Концерт диких зверей. - Кто  рычал  -  лев
или страус? - Шакал охотится, лев забирает добычу. - Новый подвиг опытного
охотника. - "На помощь!" - У льва в пасти. - Бред. - Жаркое  из  слоновьей
ноги. - Мнение доктора Ливингстона о южноафриканском льве. - Появление его
преподобия, который узнает в раненом мастера Виля.

   Мастер Виль, полицейский из Нельсонс-Фонтейна, считал себя самым ловким
из всех сыщиков Объединенного Королевства,  но  все  же  он  был  вынужден
сознаться самому себе, что задача, которая свалилась ему на голову,  полна
необычайных трудностей. Если весьма лестное мнение, которого  он  держался
насчет своих личных талантов, и  толкнуло  его  ввязаться  в  это,  скажем
прямо, путаное дело; если он поначалу увлекся, что не  совсем  обычно  для
представителя англо-саксонской расы, то зрелое  размышление  подействовало
на него охлаждающе, как ледяной душ.
   Волнение, вызванное загадочным убийством, улеглось в  несколько  минут,
как по щучьему велению. Весь прииск снова принял свой обычный деловой вид:
стучали кирки; скрипя, поднимались и опускались по тросам  кожаные  мешки;
люди, которых ночное происшествие отвлекло  было  на  минуту,  работали  с
обычным упорством. У каждого хватало своих забот, чтобы не  слишком  долго
думать о вещах посторонних. Вот если бы убийцу тут же, на месте, поймали и
линчевали, тогда другое дело - тогда они, пожалуй, потратили бы  несколько
минут на то, чтобы посмотреть повешение. На приисках так мало развлечений!
Но что им за дело до слез  осиротевшей  девушки,  потерявшей  единственную
опору  в  жизни?  Что  им  до  более  или  менее  неприятных   размышлений
полицейского, занятого распутыванием загадочной драмы?
   Текли часы, но  мастер  Виль  не  знал,  что  предпринять.  А  тут  над
самонадеянным сыщиком еще стали  подтрунивать  коллеги.  Их  грубые  шутки
заставляли его держаться нарочито уверенно,  хотя  никакой  уверенности  у
него не было.
   - Ладно, ладно! - угрюмо отвечал он. - Хорошо смеется тот, кто  смеется
последним. Занимайтесь своими делами, а мои вас не касаются. Я  у  вас  не
прошу ни совета, ни помощи. Мне нужен отпуск.  Если  мне  откажут,  я  все
равно устроюсь. А все остальное беру на себя...
   Мастер Виль принял героическое решение. Он запихнул в сумку необходимые
вещи, приготовил оружие, оседлал коня и пустился в  путь.  Он  обошел  все
алмазное поле, осмотрел все участки, тщательно осведомился обо  всех,  кто
уехал и кто приехал, и убедился, что, кроме буров  и  французов,  ни  один
посторонний на прииске не показывался.
   Хотя здесь и работала добрая тысяча человек и среди них хватало  темных
личностей,  которых  легко  можно  было   заподозрить   в   каком   угодно
преступлении, сыщик все время думал только о трех французах и трех  бурах.
Это была навязчивая мысль, какое-то смутное, но неодолимое предчувствие.
   "Да почему бы и нет, в конце концов? - рассуждал Виль. -  Эти  французы
едва появились и сразу исчезли. Тот,  который  здесь  работал,  виделся  с
убитым вечером незадолго до  убийства,  а  ночью  они  скрылись.  Все  это
наводит на нехорошие мысли. Но,  с  другой  стороны,  три  тяжеловеса-бура
тоже,  по-видимому,  изрядные  жулики.  С  какой  целью  могли  они   сюда
припожаловать на столь короткий срок? Один из них преподнес мне  ножны.  А
зачем? Чтобы помочь мне или чтобы сбить меня с толку? Однако, не могу же я
разорваться на части и пуститься по всем этим  следам  одновременно.  Буры
разделились и пошли в разные стороны: один -  на  юг,  двое  -  на  запад.
Французы подались на север. Какого черта им нужно на севере? Все-таки  мне
надо выработать какой-нибудь план. Здесь я задерживаться не могу, иначе  я
стану всеобщим посмешищем. Надо выследить или одних, или других. Но  кого?
Орел или  решка?  Буров  или  французов?  Я  больше  склоняюсь  в  сторону
французов. Потому что предмет, который я  нашел  на  месте  убийства,  мог
принадлежать только убийце, а мои  буры  слишком  большие  мужланы,  чтобы
владеть подобными драгоценностями! Ну что же, так и быть, махнем на север.
Там я и раскрою истину".
   Едва покончив со своими колебаниями, мастер  Виль  стал  укрепляться  в
мысли, которая, как мы видели,  нелегко  ему  далась.  Считая,  что  лучше
ошибиться, чем оставаться в нерешительности, он пустился в путь, нисколько
не думая о неизбежной потере службы, если его поиски  окончатся  неудачей,
что, в конце концов, тоже было весьма вероятно. И затем -  пусть  объяснит
тот, кто умеет объяснять такие вещи, - наш полицейский, хотя и был человек
весьма положительный, слепо верил в предчувствия и, как мы видим, ошибался
лишь наполовину. Впрочем, верно и то, что предчувствия, вероятно, заставят
его совершить огромную оплошность.
   Напасть на след трех французов было легко, потому что они ничуть  и  не
старались скрыть или замести свои следы. Полицейскому  почудилось  в  этой
беспечности не что иное, как доказательство закоренелости преступников,  а
заодно и сознание ими своей безопасности. До границы  английских  владений
было едва каких-нибудь два дня ходьбы, а задержать их на чужой территории,
где власти чрезвычайно ревниво охраняют свои прерогативы, мастер  Виль  не
мог. Но преступники - сыщик не сомневался, что они преступники, он бы  дал
голову наотрез, - от него не уйдут. И, как говорится, что отложено, то  не
потеряно.  Вильям  Саундерс  решил  не  отставать  от  них  ни   на   шаг,
сопровождать их в любое место, куда им  только  захочется  сбежать,  но  в
конце концов схватить их и предать в руки карающего  закона,  едва  только
они неосторожно ступят ногой  на  английскую  землю.  Для  человека  такой
закалки, как мастер Виль, время, расстояние,  лишения,  болезни  не  имеют
ровно никакого значения!..
   Альберу де Вильрожу и Александру Шони не сразу  удалось  разобраться  в
шуме, который внезапно поднялся на берегу реки, там, где были убиты  слоны
и где произошло столь грандиозное пиршество. Лошади, стоявшие на  привязи,
взвились на дыбы и делали отчаянные, но напрасные усилия, чтобы вырваться,
но в конце концов покорно застыли на месте. Однако их била  дрожь,  и  они
судорожно фыркали и храпели, глядя в сторону опушки. Туземцы,  отяжелевшие
от огромного количества только что съеденного мяса, спали глубоким сном и,
проснувшись, еле могли двигаться.
   Один только проводник сохранял  хладнокровие.  Покуда  трое  европейцев
брались за оружие и делали это с тем спокойствием, какое присуще подлинным
храбрецам, проводник, дитя природы, старался проникнуть взглядом в  густые
заросли, которые едва освещала луна, затянутая белыми облаками.  Наступило
несколько секунд покоя, затем в  тишине  ночи  раздался  трепещущий  звук,
точно вырвавшийся из металлического горла, - как  если  бы  хищный  зверь,
потревоженный в своем царственном одиночество, поднял свой  голос,  полный
недоумения и гнева. Затем этот шумный раскат перешел в глухое, прерывистое
рычанье, от которого стали дрожать листья  и  которое  оглушило  наших  не
столь испугавшихся, сколь заинтригованных европейцев.
   - Лев... или  страус,  -  сказал  черный  проводник  на  своем  ломаном
английском языке.
   - Как это - страус? - с недоумением  спросил  Александр.  -  Разве  это
страус?
   Его прервал неописуемый шум. В  непроходимых  зарослях  поднялась  буря
звуков. Только что слышанный вопль  был  для  нее  как  бы  сигналом.  Она
прокатилась по берегу и, подобно отдаленному  грому,  замерла  над  рекой.
Сила этих дьявольских звуков была такова, как если бы на  полной  скорости
промчался  поезд.  Эти  ужасные  голоса  доносились  справа  и  слева,   и
путешественники понимали, что  невидимые  музыканты  расположились  вокруг
всего их бивуака. Нетрудно было догадаться, что их много.
   Наконец послышались крики на высокой  ноте,  похожие  на  пронзительные
звуки фанфар и всех прочих медных инструментов.
   - Это не страус! - крикнул проводник Александру в самое ухо. - Это лев!
   - Почему?
   - Я слышу шакала. Он вышел на охоту для льва.
   - Невозможно, чтобы один-единственный лев поднял такой шум. Их,  должно
быть, не меньше полудюжины.
   - Ты  прав.  Но  тех  привлекает  бельтонг,  который  провяливается  на
деревьях, а также запах жаркого из слоновьей ноги, которое тушится в ямке.
   - Но тот лев, о котором ты говоришь...
   - Он вожак. Он великий лев, и он ест только  живую  добычу.  Сейчас  он
преследует газель или буйвола. Шакал ведет его  по  следу,  как  охотничья
собака.
   - А мы что будем делать в это время?
   - Ничего. Нам ничто не грозит. На нас  львы  не  нападут.  Они  слишком
боятся человека, в особенности белого человека.
   - Ты меня удивляешь. Но это не важно. Все-таки  неприятно,  когда  тебя
разбудят этаким манером. Если бы я мог различить в темноте хоть одного  из
этих крикунов, я бы с радостью послал ему пулю восьмого калибра  -  просто
чтобы заставить его с минутку помолчать.
   - На, смотри!..
   Облака, закрывавшие луну, разошлись, и  ночное  светило  залило  лесную
лужайку ярким, почти дневным светом. Молодой человек  отчетливо  увидел  в
тридцати шагах от себя резко очерченную  черную,  неподвижную,  как  пень,
массу и узнал в ней льва, величественно сидящего на задних лапах.
   Александр не был человеком впечатлительным, но и он оторопел.
   Как же это? Добычей, столь легко и добровольно подставлявшей  себя  под
его выстрелы, был лев, великолепный царь Африки, гроза долин и лесов?  Он,
скромный французский Немврод, заброшенный по прихоти судьбы в  необозримую
пустыню  Калахари,  сможет  повторить  подвиг  великих  охотников?   Всего
каких-нибудь двенадцать часов назад он убил слона, колоссальное,  сильное,
хитрое, почти неуязвимое животное, а сейчас он еще подстрелит льва?
   Все эти соображения, описывать которые было бы слишком  долго,  молнией
пронеслись у него в мозгу в ту минуту, когда он  медленно  поднимал  ствол
карабина. Он искал мушку и увидел ее блеск  как  раз  над  головой  зверя.
Оружие оставалось две секунды неподвижным в его  руках,  затем  из  ствола
вырвался огонь. Густое облако дыма еще застилало стрелку глаза  и  он  еще
ничего не видел, а лев, пораженный огромной пулей весом в шестьдесят  пять
граммов, сделал десятиметровый прыжок и свалился, издавая ужасное рычанье,
в котором смешались боль и ярость.
   - Здорово, Александр! - крикнул Альбер де Вильрож. - Ну  и  стрелок  же
ты, черт побери! Бьюсь об заклад, что ты попал этому милому котенку  прямо
в голову. Полюбуйся, как он извивается! И как он сжимает мордашку  лапами,
точно он хочет вырвать оттуда твой кусочек свинца! Не старайся по-пустому,
приятель: позади этой пульки было пятнадцать граммов тончайшего пороха.
   Выстрел заставил временно умолкнуть всех диких зверей. Некоторые из них
уже, по-видимому, знали, что это за гром. И только лев, рана которого была
смертельна, стонал жалобно, но все более и более  тихо.  Александр  сменил
патрон и собирался выстрелить второй раз, когда в нескольких шагах от него
раздался хруст ветвей и крик ужаса и страха.  Все  три  француза  замерли.
Если вспомнить, как близко находились львы, то несчастного, который  молил
о помощи, надо было считать человеком конченым.
   - Сюда! На помощь! - кричал он. - Погибаю!
   Альбер, как человек смелый, но безрассудный, был готов броситься  туда,
откуда доносились крики, но почувствовал на плече тяжелую руку Александра:
   - Спокойствие, дружище! Ты хочешь пойти на верную смерть?
   - К тому же бесполезную, - добавил Жозеф.
   - На помощь!
   Крик прозвучал в последний раз и замер.
   Затем послышался шум,  какой  могло  бы  произвести  тяжелое  тело  при
падении, и  лужайку  медленно  пересек  крупный  лев,  державший  в  пасти
какую-то белую массу. Трое друзей оцепенели. В этой массе, которую  хищник
нес с такой же легкостью, с какой кошка несет мышь, они  узнали  очертания
человеческого тела.
   Совершенно машинально Альбер  вскинул  карабин  и  выстрелил,  -  можно
сказать, не целясь! Какому же настоящему охотнику не  случалось  в  минуту
отчаяния выстрелить, не думая, машинально и в то же время удачно!
   Выстрел заставил льва резко остановиться. Он выпустил добычу и медленно
сел. Держа голову прямо, он широко раскрыл пасть и, обернувшись в  сторону
своих неожиданных противников, устрашающе зарычал. А когти его  впились  в
несчастного, который не подавал  признаков  жизни,  и  словно  месили  его
бесчувственное тело.
   Альбер, Жозеф и Александр спокойно прицелились.
   - Пли! - скомандовал Александр.
   Три выстрела слились в один. Хищник выпрямился во весь свой рост,  стал
пятиться на задних лапах, как лошадь, поднявшаяся на дыбы, сделал три  или
четыре шага и свалился.
   Несмотря на все мольбы проводника,  который  не  без  оснований  боялся
последних судорог агонизировавшего зверя и  заклинал  их  не  двигаться  с
места, они все трое бросились к несчастному, который лежал, распростершись
на земле. Покуда Альбер добивал льва, Александр поднял раненого и  перенес
его к костру. Это был европеец, и в крайне  плачевном  состоянии.  Длинные
кровавые полосы  пересекали  всю  его  спину,  а  одна  рука,  по-видимому
пострадавшая от клыков хищника, беспомощно свисала.
   Несколько капель холодной воды привели  его  в  чувство.  Он  приоткрыл
глаза и тотчас  закрыл  их,  едва  бросив  растерянный  взгляд  на  своего
спасителя. Затем он стал бормотать что-то бессвязное. Странно, его бред не
имел никакого отношения к опасности, которой он столь  счастливо  избежал.
Казалось, его терзали воспоминания о каком-то загадочном  убийстве,  и  он
все говорил о жертве, о законе Линча, о полиции и об убийцах.
   - Что нам делать с этим беднягой?  -  спросил  Альбер,  хлопоча  вокруг
раненого.
   - Я и сам не знаю, - ответил Александр. - С одной стороны, мы не  можем
взять его с собой: у нас не хватает перевозочных средств и для самих себя,
но, с другой стороны, не можем же мы бросить его.
   - Я того же  мнения.  По-моему,  у  него  сломана  рука.  Я  постараюсь
наложить ему шину. Затем, если только он сможет удержаться, мы посадим его
на одну из наших лошадей и доставим на ближайшую станцию.
   - Но какого черта он здесь таскался, в этом гиблом месте, да еще ночью?
   - Возможно, он спасался от убийц. Тут какая-то мрачная драма.
   - А может быть, это преступник, которого мучает совесть?  Ибо  не  надо
забывать, что мы там оставили довольно-таки пестренькую публику...
   Альберу все не удавалось уложить сломанную руку незнакомца в  лубки,  и
он сделал раздраженный жест.
   Тогда черный проводник сказал ему шепотом:
   - Слушай меня, вождь, и подожди минутку. Если хочешь,  я  наложу  этому
белому перевязку по нашему способу.
   - Пожалуйста! Мне кажется, что я только напрасно мучаю его. К  счастью,
он снова потерял сознание.
   Чернокожий  окинул  опушку  быстрым  взглядом,  затем,  увидев  молодое
деревце приблизительно такой же толщины, как  сломанная  рука  незнакомца,
сделал на коре несколько продольных надрезов и  весьма  умело  содрал  ее.
Затем он обложил корой раненую руку и перевязал гибкой лианой.
   Наложение этого простого и  остроумного  аппарата,  весьма  сходного  с
шиной, какими  широко  пользуются  наши  хирурги,  принесло  пострадавшему
немедленное  облегчение.  Он  зашевелился,  попросил  пить,  жадно  сделал
несколько глотков и сразу глубоко заснул.
   Тем временем над  лужайкой  поднялся  аромат  готового  жаркого.  Жозеф
обратил на это внимание и прибавил, что после всех  пережитых  треволнений
очень хочется есть, ибо переживания прогнали сон и ожесточили аппетит.
   - Ты чертовски прав! - сказал Альбер. -  Вчера  нам  поневоле  пришлось
отказаться от кабана как раз в ту минуту, когда  мы  собрались  поесть.  Я
того мнения, что нам бы следовало попробовать слоновьей ноги.
   Неутомимый  черный  проводник  разбросал  тлеющие  угли,  лежавшие   на
поверхности, и с бесконечными предосторожностями выгреб туземное блюдо  из
ямки. Ноги толстокожего животного невероятно разбухли и стали неузнаваемы.
Но вид у них был соблазнительный, и они весьма вкусно пахли.
   - Да ведь это блюдо, достойное короля!  -  воскликнул  Альбер,  набивая
рот.
   -  Оно  достойно  императора,  сатрапа,  набоба!  [сатрап  -  правитель
провинции в древней Персии; слово употребляется для  обозначения  деспота,
ведущего пышную жизнь; набоб (арабск.) -  богатый  индийский  вельможа]  -
поддержал Александр. - Грош  цена  медвежьей  лапе!..  Грош  цена  свиному
окороку с трюфелями!..
   -  Нет,  вот  уж  никогда  не  увидят  современные  Лукуллы  [Лукулл  -
древнеримский полководец, отличавшийся пышностью жизни  и  пристрастием  к
изысканной еде] такое вкусное блюдо на своем столе! Ни за какое золото  не
купят они ничего подобного...
   - Просто непостижимо, как это такое грубое, тяжеловесное животное,  как
слон, может дать такое тонкое и деликатное блюдо.
   - Я нисколько не удивляюсь, если дикое  четвероногое,  зовущееся  царем
лесов, тоже пришло понюхать аромат, идущий из этой незатейливой харчевни.
   - А ведь правда! Я так увлекся  нашими  гастрономическими  делами,  что
забыл о диких зверях. А проводник еще утверждал,  будто  один  вид  белого
человека внушает львам непреодолимый ужас. Взгляните на  беднягу,  который
валяется на траве, - вот вам убедительное опровержение.
   Это замечание было сделано по-английски, и проводник, почувствовав себя
задетым, ответил своим гортанным голосом:
   - Я помню почтенного белого человека, по имени Дауд  [чернокожие  Южной
Африки называли этим именем доктора Давида Ливингстона].  Он-то  прекрасно
знал, что лев - трус и нападает только на более слабых. Какой это подвиг -
зарезать козла или антилопу? Я, например, сопровождал  Дауда  и  Ма  Робер
[имеется в виду жена Ливингстона] на  озеро  Ньями.  Два  льва  напали  на
буйволенка. На буйволицу они напасть побоялись. Но она ринулась на  одного
из львов, подняла его на  рога  и  убила  наповал.  А  второй  удрал,  как
последний трус. В другой раз Дауд спал ночью под кустом.  Он  лежал  между
двумя мужчинами моего племени. И вот  они  забыли  поддерживать  огонь,  и
уголь почти погас. Вдруг подошел лев. Он стал рычать, но но набросился  на
людей, которые лежали в нескольких шагах от него. Он не  посмел  броситься
даже на быка, который стоял в кустарнике. Лев  увидел  белого  человека  и
ушел подальше и только ворчал до самого рассвета. А ты  разве  не  знаешь,
что, когда белые люди стали стрелять дичь и отогнали ее далеко от краалей,
голодные львы съедали своих детенышей, но не решались  нападать  на  людей
твоего племени?
   - Все это верно, - ответил Альбер, - однако сегодня  ночью  у  нас  под
самым носом  произошло  как  раз  обратное.  Я  бесконечно  уважаю  мнение
прославленного путешественника, но, видимо,  он  не  всегда  бывает  прав.
Наконец, исключения всегда возможны.


   Не в укор нашему герою и для сведения читателя я не могу устоять против
желания познакомить его с том, что писал о  южноафриканских  львах  доктор
Ливингстон. Пусть слова столь авторитетного человека опровергнут ошибочные
утверждения кабинетных путешественников или рассказы  писателей,  которые,
добросовестно заблуждаясь, составили  себе  преувеличенное  мнение  о  той
опасности, какую представляет встреча со львом.
   "Днем,   -   пишет   знаменитый   английский   исследователь,   -   лев
останавливается на  одну-две  секунды,  чтобы  осмотреть  встреченного  им
человека. Затем  он  начинает  медленно  ходить  вокруг  и  отдаляется  на
несколько шагов,  не  переставая  озираться.  Затем  он  ускоряет  шаг,  и
наконец, когда ему кажется, что его уже не  видно,  он  пускается  наутек,
скача, как заяц. Днем нет никакой опасности, что лев нападет на вас,  если
только вы его не тронете. И то же самое ночью, если светит луна. В  лунные
ночи чувство безопасности бывало у нас так велико, что мы лишь очень редко
привязывали быков, и они спали рядом с фургонами, в которых находились  мы
сами; зато в темные или дождливые ночи, если только где-нибудь  поблизости
находился лев, можно было быть  уверенным,  что  на  лошадей  и  волов  он
нападет непременно.
   Если  вы  встретили  льва  среди  бела  дня,  то   и   тогда,   вопреки
распространенному мнению, вы увидите зверя далеко не  величественного.  Он
попросту немного крупней большого дога и очень напоминает зверей  собачьей
породы [лев с собачьей мордой водится в Южной  Африке;  он  меньше  других
львов]. У него морда удлиненная, как у собаки, и он  мало  похож  на  того
льва, какого изображают на картинках.
   Льву приписывают  разные  вымышленные  внешние  черты,  а  его  рычанье
изображают,  как  самый  страшный  звук   на   свете.   Мы   слыхали   это
"величественное рычанье царя зверей"; конечно, можно испугаться,  особенно
ночью, если оно примешивается к раскату  южного  грома,  если  ночь  такая
темная, что после каждой вспышки  молнии  вы  чувствуете  себя  совершенно
ослепшим, а дождь идет такой,  что  ваш  костер  гаснет  и  ничто  вас  не
защищает: ни дерево, ни даже ваше ружье, ибо оно мокро  и  первый  выстрел
будет неудачен. Но если вы находитесь в фургоне, тогда другое дело,  тогда
вы слушаете рычанье льва без страха и без почтения.
   Страус кричит так же громко,  но  никогда  человек  его  не  боялся.  Я
высказал это утверждение несколько  лет  назад,  но  оно  было  взято  под
сомнение. Поэтому я тщательно проверял его у европейцев, которые слышали и
льва и страуса. И спрашивал  их,  могут  ли  они  установить  какую-нибудь
разницу между рычаньем льва и рычаньем  страуса.  И  все  признавали,  что
никакой разницы не находили.
   Наконец, охота на льва с собаками почти не опасна, если сравнить  ее  с
охотой на индийского тигра, потому что затравленный лев оставляет охотнику
полную возможность спокойно прицелиться и стрелять не спеша.
   Надо рассчитывать на частые встречи со львами во всех тех  местах,  где
водится много дичи. Они выходят на ловлю группами по  шесть  и  по  восемь
голов. Но, во всяком случае, скорее  можно  быть  раздавленным  на  улицах
Лондона, чем съеденным львами в Южной Африке, - если только  не  охотиться
за ними. Судя по тому, что я видел и слышал,  ничто  не  может  остановить
человека смелого..."
   Занималась заря,  и  трое  французов,  освежевав  убитых  ночью  львов,
собирались выйти на поиски раненого слона.
   Проснулся больной. Он казался более спокойным и ужо не смотрел на своих
спасителей так растерянно.
   Радостными  кликами  было  встречено  появление  нового  лица,  которое
нетрудно было узнать по необычному наряду.
   - Как! - с обычной своей сердечностью воскликнул Альбер  де  Вильрож  и
бросился к новоприбывшему. - Это вы, ваше преподобие? Мы рады видеть  вас!
Вам удалось-таки  удрать  от  ваших  бродячих  музыкантов?  Очень  хорошо!
Садитесь, поешьте! Тут еще хватит чем насытиться, если вы  голодны.  А  мы
отправляемся в небольшую экскурсию.
   - Тысяча благодарностей, господа. Я тронут вашим милым приглашением.  Я
действительно изнемогаю от голода и усталости.
   Затем,  случайно  взглянув  на  раненого,  он   едва   сдержал   дрожь,
пробежавшую у него по всему телу.
   "М-да! - сказал он самому себе. - Что все сие  означает?  Здесь  мастер
Виль!.. Неужели он что-то подозревает? Во всяком случае, будем начеку!"





 
 
Страница сгенерировалась за 0.1012 сек.