Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Классическая литература

Федор Михайлович Достоевский - Зимние заметки о летних впечатлениях

Скачать Федор Михайлович Достоевский - Зимние заметки о летних впечатлениях

Глава I. Вместо предисловия



     Вот уже сколько месяцев толкуете вы мне, друзья мои, чтоб я описал  вам
поскорее мои заграничные впечатления, не подозревая, что вашей  просьбой  вы
ставите меня просто в тупик. Что я вам  напишу?  что  расскажу  нового,  еще
неизвестного, нерассказанного? Кому из всех нас русских  (то  есть  читающих
хоть журналы) Европа не известна вдвое лучше,  чем  Россия?  Вдвое  я  здесь
поставил из учтивости, а наверное в десять раз. К тому же, кроме  сих  общих
соображений, вы специально знаете, что мне-то особенно нечего  рассказывать,
а уж тем более в порядке записывать, потому что я  сам  ничего  не  видал  в
порядке, а если что и видел, так не успел разглядеть. Я  был  в  Берлине,  в
Дрездене, в Висбадене, в Баден-Бадене, в Кельне,  в  Париже,  в  Лондоне,  в
Люцерне, в Женеве, в Генуе, во Флоренции, в Милане, в Венеции,  в  Вене,  да
еще в иных местах по два раза, и все это, все это я объехал ровно  в  два  с
половиною месяца! Да  разве  можно  хоть  что-нибудь  порядочно  разглядеть,
проехав столько дорог в два с половиною месяца? Вы помните,  маршрут  мой  я
составил себе заранее еще в Петербурге. За границей я не был ни разу; рвался
я туда чуть не с моего первого детства, еще тогда,  когда  в  долгие  зимние
вечера, за неумением грамоте, слушал, разиня рот и  замирая  от  восторга  и
ужаса, как родители читали на сон грядущий  романы  Радклиф,  от  которых  я
потом бредил во сне в лихорадке. Вырвался я наконец за границу сорока лет от
роду, и, уж разумеется, мне хотелось не только как можно более осмотреть, но
даже все осмотреть, непременно все, несмотря на срок. К тому же хладнокровно
выбирать места я был решительно не в состоянии. Господи,  сколько  я  ожидал
себе от этого путешествия! "Пусть не разгляжу ничего подробно, - думал я,  -
зато я  все  видел,  везде  побывал;  зато  из  всего  виденного  составится
что-нибудь целое, какая-нибудь общая панорама.  Вся  "страна  святых  чудес"
представится мне разом, с птичьего полета, как земля обетованная  с  горы  в
перспективе. Одним словом, получится  какое-нибудь  новое,  чудное,  сильное
впечатление. Ведь я теперь, сидя дома, об чем тоскую наиболее,  вспоминая  о
моих летних  странствованиях?  Не  о  том,  что  я  ничего  не  разглядел  в
подробности, а о том, что вот почти ведь везде побывал, а в Риме,  например,
так и не был. А в Риме я бы, может быть, пропустил папу..." Одним словом, на
меня  напала  какая-то  неутомимая  жажда  нового,  перемены  мест,   общих,
синтетических, панорамных, перспективных впечатлений. Ну чего ж после  таких
признаний вы от меня ожидаете? Что я вам расскажу? что  изображу?  Панораму,
перспективу? Чтонибудь с птичьего полета? Но, пожалуй, вы же первые  скажете
мне, что я высоко залетел. Кроме того, я считаю себя человеком  совестливым,
и мне вовсе не хотелось бы лгать, даже и в качестве путешественника. А  ведь
если я вам начну изображать и описывать хотя бы  только  одну  панораму,  то
ведь непременно солгу и даже вовсе не потому, что я  путешественник,  а  так
просто потому, что в моих обстоятельствах  невозможно  не  лгать.  Рассудите
сами: Берлин, например, произвел на меня самое кислое впечатление, и  пробыл
я в нем всего одни сутки. И я знаю теперь, что я виноват перед Берлином, что
я не смею положительно утверждать, будто он производит  кислое  впечатление.
Уж по крайней  мере  хоть  кисло-сладкое,  а  не  просто  кислое.  А  отчего
произошла пагубная ошибка моя? Решительно от того, что я,  больной  человек,
страдающий печенью, двое суток скакал по чугунке сквозь  дождь  и  туман  до
Берлина и, приехав в него, не выспавшись, желтый, усталый, изломанный, вдруг
с первого взгляда заметил, что Берлин до невероятности похож  на  Петербург.
Те же кордонные улицы, те же запахи, те же... (а впрочем,  не  пересчитывать
же всего того же!). Фу ты, бог мой, думал я про себя:  стоило  ж  себя  двое
суток в вагоне ломать, чтоб увидать то же самое, от чего ускакал? Даже  липы
мне не понравились, а ведь за сохранение  их  берлинец  пожертвует  всем  из
самого дорогого, даже, может быть, своей  конституцией;  а  уж  чего  дороже
берлинцу его конституции? К тому же сами берлинцы, все до единого,  смотрели
такими немцами, что я, не посягнув даже и на  фрески  Каульбаха  (о  ужас!),
поскорее улизнул в Дрезден, питая глубочайшее убеждение в душе, что к  немцу
надо особенно привыкать и что с непривычки  его  весьма  трудно  выносить  в
больших массах. А в Дрездене я даже и перед немками  провинился:  мне  вдруг
вообразилось, только что я вышел на улицу, что  ничего  нет  противнее  типа
дрезденских женщин и  что  сам  певец  любви,  Всеволод  Крестовский,  самый
убежденный и  самый  развеселый  из  русских  поэтов,  совершенно  бы  здесь
потерялся и даже, может быть, усомнился бы в своем призвании. Я, конечно,  в
ту же минуту почувствовал,  что  говорю  вздор  и  что  усомниться  в  своем
призвании он не мог бы даже ни при каких обстоятельствах. Через два часа мне
все объяснилось: воротясь в свой номер в гостинице и высунув свой язык перед
зеркалом, я убедился, что мое суждение о дрезденских дамах похоже  на  самую
черную клевету. Язык мой был желтый, злокачественный... "И неужели,  неужели
человек, сей царь природы, до такой  степени  весь  зависит  от  собственной
своей печенки, - подумал я, - что за низость!" С этими утешительными мыслями
я отправился в Кельн. Признаюсь, я много ожидал от собора; я с благоговением
чертил его еще в юности, когда учился архитектуре.  В  обратный  проезд  мой
через Кельн, то есть месяц спустя, когда, возвращаясь из  Парижа,  я  увидал
собор во второй раз, я было хотел "на коленях просить у  него  прощения"  за
то, что не постиг в первый раз его  красоту,  точь-в-точь  как  Карамзин,  с
такою же целью становившийся на колени перед рейнским водопадом. Но  тем  не
менее в этот первый раз собор мне вовсе не понравился: мне  показалось,  что
это только кружево, кружево и  одно  только  кружево,  галантерейная  вещица
вроде  пресс-папье  на  письменный  стол,   сажен   в   семьдесят   высотою.
"Величественного мало", - решил я, точно так, как в старину наши деды решали
про  Пушкина:  "Легко,  дескать,  слишком  сочиняет,   мало   высокого".   Я
подозреваю, что на это первое решение мое имели влияние два  обстоятельства,
и первое: одеколонь. Жан-Мария Фарина находится тут же  подле  собора,  и  в
каком бы вы ни остановились отеле, в каком бы вы ни  были  настроении  духа,
как бы вы ни прятались от врагов своих и от Жан-Марии Фарины в  особенности,
его клиенты вас найдут непременно и уж тут: "Одеколонь ou la vie",  одно  из
двух, выбора не представляется. Не могу утверждать слишком наверное, что так
и кричат именно этими словами: "Одеколонь ou la vie!", но кто знает -  может
быть и так. Помню,  мне  тогда  все  что-то  казалось  и  слышалось.  Второе
обстоятельство, разозлившее  меня  и  сделавшее  несправедливым,  был  новый
кельнский мост. Мост, конечно, превосходный, и  город  справедливо  гордится
им, но мне показалось, что уж слишком гордится. Разумеется, я тотчас  же  на
это рассердился. Притом же собирателю грошей  при  входе  на  чудесный  мост
вовсе не следовало брать с меня эту благоразумную пошлину с таким видом, как
будто он берет с меня штраф за какую-то неизвестную мне мою  провинность.  Я
не знаю, но мне показалось, что немец куражится. "Верно,  догадался,  что  я
иностранец и именно русский", - подумал я. По крайней мере его глаза чуть не
проговаривали: "Ты видишь наш мост, жалкий русский, - ну так ты червь  перед
нашим мостом и перед всяки немецки человек, потому что  у  тебя  нет  такого
моста". Согласитесь сами, что это обидно. Немец,  конечно,  этого  вовсе  не
говорил, даже, может, и на уме у него этого не было, но ведь это все  равно:
я так был уверен тогда,  что  он  именно  это  хочет  сказать,  что  вскипел
окончательно. Черт возьми, - думал я, - мы тоже изобрели  самовар...  у  нас
есть журналы... у нас делают офицерские вещи... у нас.. эх - одним словом, я
рассердился  и,  купив  склянку  одеколону  (от  которой  уж  никак  не  мог
отвертеться), немедленно  ускакал  в  Париж,  надеясь,  что  французы  будут
гораздо милее и занимательнее. Теперь  рассудите  сами:  преодолей  я  себя,
пробудь я в Берлине не день, а неделю,  в  Дрездене  столько  же,  на  Кельн
положите хоть три дня, ну хоть два, и я  наверно  в  другой,  в  третий  раз
взглянул бы на те же предметы другими глазами и составил  бы  об  них  более
приличное понятие. Даже луч солнца,  простой  какой-нибудь  луч  солнца  тут
много значил: сияй он над собором, как и сиял он  во  второй  мой  приезд  в
город Кельн, и зданье наверно бы мне показалось в настоящем своем  свете,  а
не так, как в то пасмурное и даже несколько дождливое утро, которое способно
было вызвать во мне одну только вспышку  уязвленного  патриотизма.  Хотя  из
этого, впрочем, вовсе не следует, что патриотизм рождается только при дурной
погоде. Итак, вы видите, друзья мои: в два с половиною месяца  нельзя  верно
всего разглядеть, и я  не  могу  доставить  вам  самых  точных  сведений.  Я
поневоле иногда должен говорить неправду, а потому...
     Но тут вы меня останавливаете. Вы говорите,  что  на  этот  раз  вам  и
ненадобно точных сведений, что занужду вы найдете их в гиде Рейхарда, а что,
напротив, было бы вовсе недурно, если б и каждый путешественник  гонялся  не
столько за абсолютной верностыо  (которой  достичь  он  почти  всегда  не  в
силах), сколько за искренностью; не боялся бы иногда не скрыть иного личного
своего впечатления или приключения, хотя бы оно и не доставляло ему  большой
славы, и не справлялся бы с известными  авторитетами,  чтоб  проверять  свои
выводы. Одним словом, что вам надобны только собственные, но  искренние  мои
наблюдения.
     - А! - восклицаю я, - так вам надобно простой болтовни, легких очерков,
личных впечатлений,  схваченных  на  лету.  На  это  согласен  и  тотчас  же
справлюсь с записной моей книжкой. И простодушным быть постараюсь, насколько
могу. Прошу только помнить, что, может быть, очень многое, что я вам  напишу
теперь, будет с ошибками.  Невозможно  ведь  ошибиться,  например,  в  таких
фактах, что в Париже есть Нотр-Дам и БальМабиль. Особенно последний факт  до
того засвидетельствован всеми русскими, писавшими о Париже, что  в  нем  уже
почти нельзя сомневаться. В этом-то, может, и я не ошибусь,  а,  впрочем,  в
строгом смысле и за это не ручаюсь. Ведь говорят же вот, что быть в  Риме  и
не видать собора Петра невозможно. Ну так посудите же: я был  в  Лондоне,  а
ведь не видал же Павла. Право, не видал. Собора  св.  Павла  не  видал.  Оно
конечно, между Петром и Павлом есть разница, но все-таки  как-то  неприлично
для путешественника. Вот вам и первое приключение мое, не  доставляющее  мне
большой славы (то есть я, пожалуй, и  видел  издали,  сажен  за  двести,  да
торопился в Пентонвиль, махнул рукой и проехал мимо). Но к делу, к  делу!  И
знаете ли: ведь я не все  только  ездил  и  смотрел  с  птичьего  полета  (с
птичьего полета не значит свысока. Это архитектурный термин, вы  знаете).  Я
целый месяц без восьми дней, употребленных в Лондоне, в  Париже  прожил.  Ну
вот я вам и напишу что-нибудь по поводу  Парижа,  потому  что  его  все-таки
лучше разглядел, чем собор св. Павла или дрезденских дам. Ну, начинаю.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.1291 сек.