Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

А. Солженицын - Рассказы

Скачать А. Солженицын - Рассказы

   

 
   Матренин двор
   Образованщина
   Желябугские выселки
 
   Матренин двор
 
   На сто восемьдесят четвертом километре от Москвы, по ветке, что  ведет  к
Мурому и Казани, еще с добрых полгода после того все поезда  замедляли  свой
ход почти как бы до ощупи. Пассажиры льнули к стеклам,  выходили  в  тамбур:
чинят пути, что ли? Из графика вышел?
   Нет. Пройдя переезд, поезд опять набирал скорость, пассажиры усаживались.
   Только машинисты знали и помнили, отчего это все.
   Да я.
 
   1
 
   Летом 1956 года из пыльной горячей пустыни я возвращался наугад -- просто
в Россию. Ни в одной точке ее никто меня не ждал и не  звал,  потому  что  я
задержался с возвратом годиков на десять.  Мне  просто  хотелось  в  среднюю
полосу -- без жары, с лиственным рокотом леса.  Мне  хотелось  затесаться  и
затеряться в самой нутряной России -- если такая где-то была, жила.
   За год до того по сю сторону  Уральского  хребта  я  мог  наняться  разве
таскать носилки. Даже электриком на  порядочное  строительство  меня  бы  не
взяли. А меня тянуло -- учительствовать.  Говорили  мне  знающие  люди,  что
нечего и на билет тратиться, впустую проезжу.
   Но что-то  начинало  уже  страгиваться.  Когда  я  поднялся  по  лестнице
...ского облоно и спросил, где отдел кадров, то  с  удивлением  увидел,  что
[кадры] уже не сидели здесь за  черной  кожаной  дверью,  а  за  остекленной
перегородкой, как в аптеке. Все же я подошел к окошечку робко, поклонился  и
попросил:
   -- Скажите, не нужны ли вам математики где-нибудь  подальше  от  железной
дороги? Я хочу поселиться там навсегда.
   Каждую букву в моих документах перещупали, походили из комнаты в  комнату
и куда-то звонили. Тоже и для них редкость  была  --  все  день  просятся  в
город, да покрупней. И вдруг-таки дали мне  местечко  --  Высокое  Поле.  От
одного названия веселела душа.
   Название не лгало. На взгорке между  ложков,  а  потом  других  взгорков,
цельно-обомкнутое лесом, с прудом и плотинкой, Высокое Поле было  тем  самым
местом, где не обидно бы и жить и умереть. Там я долго сидел в рощице на пне
и думал, что от души бы хотел не нуждаться каждый день завтракать и обедать,
только бы остаться здесь и ночами слушать, как  ветви  шуршат  по  крыше  --
когда ниоткуда не слышно радио и все в мире молчит.
   Увы, там не пекли хлеба. Там не торговали  ничем  съестным.  Вся  деревня
волокла снедь мешками из областного города.
   Я  вернулся  в  отдел  кадров  и  взмолился  перед  окошечком.  Сперва  и
разговаривать со мной не хотели. Потом все ж походили из комнаты в  комнату,
позвонили, поскрипели и отпечатали мне в приказе: "[Торфопродукт]".
   Торфопродукт? Ах, Тургенев не знал, что можно по-русски составить такое!
   На станции Торфопродукт, состарившемся временном серо-деревянном  бараке,
висела строгая надпись: "На  поезд  садиться  только  со  стороны  вокзала!"
Гвоздем по доскам было доцарапано: "И без билетов".  А  у  кассы  с  тем  же
меланхолическим остроумием было  навсегда  вырезано  ножом:  "Билетов  нет".
Точный смысл этих добавлений я  оценил  позже.  В  Торфопродукт  легко  было
приехать. Но не уехать.
   А и  на  этом  месте  стояли  прежде  и  перестояли  революцию  дремучие,
непрохожие леса. Потом их вырубили -- торфоразработчики и  соседний  колхоз.
Председатель его, Горшков, свел под корень изрядно гектаров леса  и  выгодно
сбыл в Одесскую область, на том свой колхоз и возвысив.
   Меж торфяными низинами беспорядочно разбросался поселок  --  однообразные
худо штукатуренные  бараки  тридцатых  годов  и,  с  резьбой  по  фасаду,  с
остекленными верандами, домики пятидесятых. Но внутри  этих  домиков  нельзя
было увидеть перегородки, доходящей до потолка, так что не  снять  мне  было
комнаты с четырьмя настоящими стенами.
   Над поселком дымила фабричная труба. Туда и сюда сквозь поселок проложена
была узкоколейка, и паровозики,  тоже  густо-дымящие,  пронзительно  свистя,
таскали по ней поезда с бурым торфом, торфяными  плитами  и  брикетами.  Без
ошибки я мог предположить, что вечером над дверьми клуба  будет  надрываться
радиола, а по улице пображивать пьяные -- не без того, да  подпыривать  друг
друга ножами.
   Вот куда завела меня мечта о тихом уголке России. А ведь  там,  откуда  я
приехал, мог я жить в глинобитной хатке, глядящей в пустыню. Там  дул  такой
свежий ветер ночами и только звездный свод распахивался над головой.
   Мне не спалось на станционной скамье, и  я  чуть  свет  опять  побрел  по
поселку. Теперь я увидел крохотный базарец.  По  рани  единственная  женщина
стояла там, торгуя молоком. Я взял бутылку, стал пить тут же.
   Меня поразила ее речь. Она не говорила, а напевала умильно,  и  слова  ее
были те самые, за которыми потянула меня тоска из Азии:
   -- Пей, пей с душою жела'дной. Ты, пота'й, приезжий?
   -- А вы откуда? -- просветлел я.
   И я узнал, что не  вс„  вокруг  торфоразработки,  что  есть  за  полотном
железной дороги -- бугор, а за бугром -- деревня, и деревня эта -- Тальново,
испокон она здесь, еще когда была барыня-"цыганка" и кругом лес лихой стоял.
А дальше целый  край  идет  деревень:  Часлицы,  Овинцы,  Спудни,  Шевертни,
Шестимирово -- все поглуше, от железной дороги подале, к озерам.
   Ветром успокоения потянуло на меня от  этих  названий.  Они  обещали  мне
кондовую Россию.
   И я попросил мою новую знакомую отвести меня после базара  в  Тальново  и
подыскать избу, где бы стать мне квартирантом.
   Я казался квартирантом выгодным: сверх платы сулила  школа  за  меня  еще
машину торфа на зиму. По лицу женщины прошли заботы уже не умильные. У самой
у нее места не было (они с мужем [воспитывали] ее престарелую мать),  оттого
она повела меня к одним своим родным и еще к другим. Но и здесь  не  нашлось
комнаты отдельной, было тесно и лопотно.
   Так мы дошли до высыхающей подпруженной речушки с мостиком.  Милей  этого
места  мне  не  приглянулось  во  всей   деревне;   две-три   ивы,   избушка
перекособоченная, а по  пруду  плавали  утки,  и  выходили  на  берег  гуси,
отряхаясь.
   -- Ну, разве что к Матрене зайдем, -- сказала моя проводница, уже уставая
от меня. -- Только у нее не так уборно, в за'пущи она живет, болеет.
   Дом Матрены стоял тут же,  неподалеку,  с  четырьмя  оконцами  в  ряд  на
холодную некрасную сторону, крытый щепою, на два ската и  с  украшенным  под
теремок чердачным окошком. Дом не  низкий  --  восемнадцать  венцов.  Однако
изгнивала щепа,  посерели  от  старости  бревна  сруба  и  ворота,  когда-то
могучие, и проредилась их обвершка.
   Калитка была на запоре, но проводница моя не стала стучать,  а  просунула
руку под низом и отвернула завертку -- нехитрую затею против скота и  чужого
человека. Дворик не был крыт, но в доме многое было  под  одной  связью.  За
входной дверью  внутренние  ступеньки  поднимались  на  просторные  [мосты],
высоко осененные крышей. Налево еще ступеньки  вели  вверх  в  [горницу]  --
отдельный сруб без печи, и ступеньки вниз, в подклеть. А  направо  шла  сама
изба, с чердаком и подпольем.
   Строено было давно и добротно, на большую семью, а жила  теперь  одинокая
женщина лет шестидесяти.
   Когда я вошел в избу, она лежала  на  русской  печи,  тут  же,  у  входа,
накрытая неопределенным темным тряпьем, таким  бесценным  в  жизни  рабочего
человека.
   Просторная изба и особенно лучшая приоконная ее часть была  уставлена  по
табуреткам и  лавкам  --  горшками  и  кадками  с  фикусами.  Они  заполнили
одиночество хозяйки безмолвной, но живой толпой. Они  разрослись  привольно,
забирая небогатый свет северной стороны. В остатке света  и  к  тому  же  за
трубой кругловатое лицо хозяйки показалось мне желтым, больным. И по  глазам
ее замутненным можно было видеть, что болезнь измотала ее.
   Разговаривая со мной, она так и  лежала  на  печи  ничком,  без  подушки,
головой к двери, а  я  стоял  внизу.  Она  не  проявила  радости  заполучить
квартиранта, жаловалась на  черный  недуг,  из  приступа  которого  выходила
сейчас: недуг налетал на нее не каждый месяц, но, налетев,
   -- ...держит два'-дни и три'-дни, так что ни встать, ни подать я  вам  не
приспею. А избу бы не жалко, живите.
   И она перечисляла мне других хозяек, у кого будет мне покойней и  угожей,
и слала обойти их. Но я уже видел, что жребий мой был -- поселиться  в  этой
темноватой избе с тусклым зеркалом, в которое совсем нельзя было смотреться,
с  двумя  яркими  рублевыми  плакатами  о  книжной  торговле  и  об  урожае,
повешенными на стене для красоты. Здесь было мне тем хорошо, что по бедности
Матрена не держала радио, а по одиночеству не с кем было ей разговаривать.
   И хотя Матрена Васильевна вынудила меня походить еще по деревне, и хотя в
мой второй приход долго отнекивалась:
   -- Не умемши, не вар„мши -- как утрафишь? --  но  уж  встретила  меня  на
ногах, и даже будто удовольствие пробудилось  в  ее  глазах  оттого,  что  я
вернулся.
   Поладили о цене и о торфе, что школа привезет.
   Я только потом  узнал,  что  год  за  годом,  многие  годы,  ниоткуда  не
зарабатывала Матрена Васильевна ни рубля. Потому что пенсии ей  не  платили.
Родные ей помогали мало. А в  колхозе  она  работала  не  за  деньги  --  за
палочки. За палочки трудодней в замусленной книжке учетчика.
   Так и поселился я у Матрены Васильевны. Комнаты мы не делили. Ее  кровать
была в дверном углу у печки, а  я  свою  раскладушку  развернул  у  окна  и,
оттесняя от света любимые Матренины  фикусы,  еще  у  одного  окна  поставил
столик. Электричество же  в  деревне  было  --  его  еще  в  двадцатые  годы
подтянули от Шатуры. В газетах писали тогда  "лампочки  Ильича",  а  мужики,
глаза тараща, говорили: "Царь Огонь!"
   Может, кому  из  деревни,  кто  побогаче,  изба  Матрены  и  не  казалась
доброжилой, нам же с ней в ту осень и зиму вполне была хороша: от дождей она
еще не протекала и ветрами студеными выдувало из нее печное грево не  сразу,
лишь под утро, особенно тогда, когда дул ветер с прохудившейся стороны.
   Кроме Матрены и меня, жили в избе еще -- кошка, мыши и тараканы.
   Кошка была немолода, а главное -- колченога. Она из жалости была Матреной
подобрана и прижилась. Хотя  она  и  ходила  на  четырех  ногах,  но  сильно
прихрамывала: одну ногу она берегла, больная была нога. Когда кошка  прыгала
с печи на пол, звук касания ее о пол не был кошаче-мягок, как у всех,  а  --
сильный одновременный удар трех ног: туп! -- такой сильный удар,  что  я  не
сразу привык, вздрагивал. Это она три ноги подставляла разом,  чтоб  уберечь
четвертую.
 
 
Страница сгенерировалась за 0.0439 сек.