Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Василий Белов - Плотницкие рассказы

Скачать Василий Белов - Плотницкие рассказы

 
1
 
     Дом  стоит на  земле  больше ста лет, и время совсем  его  скособочило.
Ночью, смакуя отрадное одиночество, я слушаю, как  по древним бокам сосновой
хоромины бьют полотнища влажного мартовского  ветра. Соседний кот-полуночник
таинственно ходит в темноте чердака, и я не знаю, чего ему там надо.
     Дом будто тихо сопит от тяжелых котовых шагов. Изредка, вдоль по слоям,
лопаются  кремневые пересохшие матицы, скрипят усталые связи.  Тяжко  бухают
сползающие  с  крыши  снежные глыбы.  И  с  каждой глыбой в  напряженных  от
многотонной тяжести стропилах рождается облегчение от снежного бремени.
     Я  почти физически ощущаю это облегчение.  Здесь, так  же  как  снежные
глыбы  с ветхой кровли, сползают с души многослойные глыбы прошлого... Ходит
и ходит по чердаку бессонный кот, по-сверчиному тикают ходики. Память тасует
мою  биографию, словно партнер  по  преферансу  карточную  колоду.  Какая-то
длинная получилась пулька... Длинная и путаная.  Совсем не то  что на листке
по учету кадров. Там-то все намного проще...
     За тридцать четыре прожитых года я  писал свою биографию раз тридцать и
оттого знаю  ее назубок. Помню, как  нравилось ее писать первое  время. Было
приятно думать, что бумага, где  описаны все  твои жизненные  этапы, кому-то
просто необходима и будет вечно храниться в несгораемом сейфе.
     Мне было четырнадцать лет,  когда я написал автобиографию впервые.  Для
поступления  в техникум  требовалось  свидетельство  о  рождении.  И  вот  я
двинулся  выправлять  метрики. Дело было  сразу после войны.  Есть  хотелось
беспрерывно,  даже  во  время  сна, но  все  равно  жизнь казалась хорошей и
радостной. Еще более удивительной и радостной представлялась она в будущем.
     С  таким  настроением  я  и  топал семьдесят  километров  по  майскому,
начинающему просыхать проселку. На мне были почти новые, обсоюженные сапоги,
брезентовые штаны, пиджачок и  простреленная дробью  кепка. В  котомку  мать
положила три соломенных колоба и луковицу, а в кармане имелось десять рублей
деньгами.
     Я был счастлив и шел до райцентра  весь день и всю ночь, мечтая о своем
радостном будущем. Эту радость, как перец хорошую уху, приправляло  ощущение
воинственности:  я мужественно сжимал в  кармане складничок. В ту пору  то и
дело  ходили  слухи  о  лагерных беженцах.  Опасность  мерещилась  за каждым
поворотом проселка,  и я  сравнивал себя с  Павликом  Морозовым. Разложенный
складничок был мокрым от пота ладони.
     Однако  за всю  дорогу  ни один  беженец не  вышел  из леса, ни один не
покусился на  мои  колоба. Я  пришел в поселок часа  в  четыре  утра,  нашел
милицию с загсом и уснул на крылечке.
     В девять часов явилась непроницаемая заведующая  с бородавкой на жирной
щеке.  Набравшись  мужества,  я  обратился  к ней  со  своей  просьбой. Было
странно, что на мои  слова  она не обратила ни  малейшего  внимания. Даже не
взглянула. Я стоял у барьера, замерев от почтения, тревоги и страха,  считал
черные волосинки на теткиной бородавке. Сердце как бы ушло в пятку...
     Теперь,  спустя  много лет, я  краснею от  унижения, осознанного задним
числом,  вспоминаю,  как  тетка,  опять же не  глядя  на меня,  с презрением
буркнула:
     - Пиши автобиографию.
     Бумаги она дала. И вот я впервые в жизни написал автобиографию:
     "Я, Зорин Константин Платонович, родился в деревне Н...ха С...го района
А...ской области в  1932  году.  Отец - Зорин  Платон Михайлович, 1905  года
рождения, мать  -  Зорина Анна Ивановна  с 1907 года рождения.  До революции
родители мои были крестьяне-середняки, занимались сельским хозяйством. После
революции вступили в колхоз. Отец погиб на войне, мать - колхозница. Окончив
четыре класса, я поступил  в  Н-скую  семилетнюю школу.  Окончил  ее  в 1946
году".
     Дальше  я  не знал, что писать, тогда все мои жизненные события на этом
исчерпывались. С жуткой тревогой подал бумаги за барьер. Заведующая долго не
глядела на автобиографию. Потом как бы случайно взглянула и подала обратно:
     -  Ты  что,  не  знаешь,  как  автобиографию  пишут?  ...Я  переписывал
автобиографию трижды, а она, почесав бородавку, ушла  куда-то. Начался обед.
После обеда она все же прочитала документы и строго спросила:
     - А выписка из похозяйственней книги у тебя есть?
     Сердце снова опустилось в пятку: выписки у меня не было...
     И вот я иду обратно, иду семьдесят километров, чтобы взять в сельсовете
эту выписку.  Я одолел дорогу за сутки с  небольшим и уже не боясь беженцев.
Дорогой ел  пестики  и  нежный  зеленый щавель. Не дойдя  до дому километров
семь, я потерял ощущение реальности, лег на большой придорожный камень и  не
помнил,  сколько лежал  на нем,  набираясь новых  сил, преодолевая  какие-то
нелепые видения.
     Дома  я  с неделю возил навоз,  потом опять  отпросился  у бригадира  в
райцентр.
     Теперь  заведующая взглянула на  меня даже со злобой. Я стоял у барьера
часа полтора, пока она не взяла бумаги. Потом долго и не  спеша рылась в них
и  вдруг  сказала,  что надо запросить областной  архив,  так как  записи  о
рождении в районных гражданских актах нет.
     Я вновь напрасно огрел почти сто пятьдесят километров...
     В третий раз, уже осенью, после сенокоса,  я пришел  в райцентр за один
день: нога окрепли, да и еда была получше - поспела первая картошка.
     Заведующая, казалось, уже просто меня ненавидела.
     - Я тебе выдать свидетельство не могу! - закричала она, словно глухому.
- Никаких записей на тебя нет! Нет! Ясно тебе?
     Я вышел в коридор, сел в углу у печки и... разревелся. Сидел на грязном
полу у печки и плакал, - плакал  от своего бессилия, от обиды, от голода, от
усталости, от одиночества и еще от чего-то.
     Теперь, вспоминая  тот год, я стыжусь тех  полудетских слез, но  они до
сих  пор кипят  в  горле. Обиды  отрочества  -  словно зарубки  на  березах:
заплывают от времени, но никогда не зарастают совсем.
     Я слушаю ход часов и медленно успокаиваюсь. Все-таки хорошо, что поехал
домой. Завтра  буду  ремонтиро-  вать  баню... Насажу  на топорище  топор, и
наплевать, что мне дали зимний отпуск.
 
 
 
 
Страница сгенерировалась за 0.0935 сек.