Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


11

Скачать 11

  Кулагин был  невысокого  мнения  о  человечестве,  поэтому  он  не  мог
предположить, что Уланов добровольно вернулся в обреченный батальон.
   - А, москвич! - завидев Николая, сказал солдат. - Что ж так оплошал?
   - Здравствуйте! - закричал тот. - Насилу проскочили к вам... -  Николай
был очень доволен, добравшись, наконец, до своей  части,  путь  к  которой
оказался таким трудным. - По пояс в  воде  шли,  -  добавил  он,  улыбаясь
знакомым лицам.
   - Торопились? - спросил Кулагин и подмигнул бойцам, толпившимся вокруг.
   Люди  после  двухсуточного  непрерывного  боя  выглядели  осунувшимися,
похудевшими. Иные казались оглушенными, - они были тихи и  сосредоточенны;
другие порывисто двигались, вздрагивая и ругаясь при каждом шуме.
   - Ну да, торопились... - простодушно ответил юноша. -  Вода  все  время
прибывает. Лес внизу на метр залило...
   Он и Рябышев были мокры до  пояса.  Николай  отжимал  отяжелевшие  полы
шинели.
   - Вот несчастье... - сказал Кулагин. - Часок  бы  еще  проволынились  в
тылу, там бы и заночевали.  -  Он  легонько  толкнул  Уланова  в  грудь  и
коротко, невесело засмеялся.
   - Конечно. Теперь только на лодках можно... - согласился Николай. - Где
комиссар? Приказ у меня к нему...
   Кто-то вызвался проводить Уланова, и он торопливо пошел,  стуча  палкой
по  настилу.  Впрочем,  он  не  расставался   с   нею   теперь   лишь   из
предосторожности, так как снова не хромал.
   - Артист!  -  произнес  Кулагин  и  выругался,  потому  что  не  терпел
лицемерия. А чем, как не притворством и желанием  казаться  лучше  других,
можно было объяснить поведение этого молодого бойца?
   Окоп, в  котором  держались  остатки  батальона  Горбунова,  был  отрыт
противником на склоне возвышенности. Дальше, метрах  в  ста  семидесяти  -
двухстах, находились немцы, занимавшие вторую свою линию. В  паузах  между
огневыми налетами бойцы слышали  чужую,  ослабленную  расстоянием  речь  -
команду или ругань врагов. Две их контратаки были отбиты в течение дня;  к
вечеру установилось затишье... Но  с  тыла  надвигалась  новая  опасность.
Заглядывая в амбразуры, люди  видели  на  востоке  широкое,  остекленевшее
пространство.  Солнце  закатывалось  на   расчистившемся   небе,   окрасив
спокойную поверхность разлива  в  розово-желтый  цвет.  Лес  на  горизонте
утопал в бескрайной воде, одинокие деревья были похожи на плавающие кусты.
Кое-где чернели еще полоски земли, но и они становились  меньше  с  каждым
часом. Вода плескалась в трех-четырех шагах от бойниц, шевеля  на  светлой
волне обгорелые тряпки, солому, обломки дерева.
   Кулагин и еще несколько красноармейцев,  стоя  по  щиколотку  в  грязи,
возводили  бруствер  на  обратной,  западной   стороне   окопа.   Рябышев,
получивший саперную лопатку, трудился вместе со всеми.
   - Копай, копай, - подбодрял  его  Кулагин,  -  копай,  пока  самого  не
закопали...
   Солдат не поднимая глаз, отмалчивался, и это подзадоривало Кулагина.
   - Обмишурились вы, ребята! Таким быстрым манером в тыл смылись...  Вот,
думаю,  ловкачи!  Гляжу  -  назад  тащитесь...  Как  это  вышло,  что  вас
пригнали?..
   Рябышев ожесточенно  шлепал  маленькой  лопаткой  по  сочащейся  земле,
выравнивая насыпь, словно старался заглушить беспощадный голос.
   - Теперь уже никуда  не  смоетесь...  С  нашего  пупа  -  ни  туда,  ни
обратно... - издевался Кулагин.
   Чужая неудача доставляла ему некоторое облегчение;  мысль,  что  кто-то
еще делил его участь, утешала солдата.
   Вечерний луч проник  в  бойницу  и,  упав  на  противоположную  стенку,
высветил там красный четырехугольник. На лицо Кулагина, измазанное землей,
поросшее темной щетиной, лег нежный розовый отблеск.
   - Москвичу нашему хвост прищемили...  Смех  да  и  только...  -  устало
проговорил он.
   Уланов нашел старшего политрука в немецком офицерском блиндаже,  хозяин
которого бежал или был убит. Пока  Лукин  читал  бумагу  из  штаба  полка,
доставленную Николаем и на этот раз не пострадавшую, юноша с  любопытством
осматривался. На столе стояли чашки из толстого белого фаянса и  такой  же
чайник; поблескивала плоская губная гармоника.  Над  застеленной  железной
койкой был растянут на стене узкий пестрый коврик.  Запах,  исходивший  из
чужих вещей, - смесь сладковатого табака и пота, - казался необычным.
   Лукин внимательно, два раза, прочел приказ,  в  котором  предписывалось
удерживать захваченную позицию впредь до прибытия подкреплений. Перевернув
листок и не обнаружив ничего на обратной стороне, комиссар сложил бумагу и
спрятал на груди под шинелью.
   - Вам поручили что-нибудь передать устно?  -  спросил  он,  озадаченный
отсутствием указаний на то, когда именно прибудут к нему подкрепления.
   - Прекрасно! - проговорил  он,  выслушав  отрицательный  ответ,  словно
другого не ожидал. -  Прекрасно!  -  В  очках  Лукина  недоставало  одного
стеклышка, и  незащищенный,  широко  открытый  глаз  комиссара  как  будто
удивленно смотрел на Уланова.
   Тому очень понравился новый комбат, хотя он и не походил на  Горбунова.
Но  в  худощавой,  сутулой  фигуре  старшего  политрука,   в   правильной,
интеллигентной речи, в быстрых и нешироких движениях было нечто  понятное,
почти  родственное  Николаю.  Даже  автомат,  висевший  на  плече  Лукина,
граната, прикрепленная к поясу, никого не могли обмануть, - их  обладатель
не казался воинственным или суровым. Его и теперь легко было представить в
библиотечном зале, в лаборатории,  за  учительской  кафедрой.  И  Николай,
отвечая на расспросы, испытывал особое удовольствие от непринужденности, с
которой держался перед командиром.
   - Я слышал, что река размыла дамбу и вся долина  Лопати  оказалась  под
водой, - закончил он рассказ о своем возвращении. - Лукьянове, деревушка -
помните ее, теперь на Венецию похожа, - даже пошутил Николай.
   Комиссар как будто не слышал его последних слов: он вскочил,  шагнул  к
двери и остановился.
   - О Горбунове ничего не знаете? - спросил он.
   - Ах, да! - спохватился Николай. - Я видел его...
   - Ну, ну!.. - крикнул комиссар.
   - Плохо с ним...
   - Да, - сказал Лукин.
   - Ранен старший лейтенант... Смертельно.
   Комиссар машинально потянулся к очкам, чтобы протереть их.  Не  нащупав
стеклышка, он отдернул пальцы.
   - Забываю вот, - пробормотал он.
   Николай доложил все, что знал о  Горбунове,  потом  сообщил  о  ранении
командарма. Как ни сдерживался он, рассказывая  печальные  новости,  голос
его звучал так оживленно, что Лукин нахмурился.
   - Ну что же, приступайте к своим обязанностям, - сухо сказал  комиссар.
- Вы ведь связной, кажется?
   Уже стемнело, когда Лукин,  сопровождаемый  новым  связным,  заканчивал
обход своей позиции. Она была невелика  -  всего  лишь  полтораста  метров
окопа полного профиля. Около  пятидесяти  человек,  не  считая  нескольких
раненых, которых не удалось  эвакуировать,  защищали  эту  полоску  земли,
омывавшуюся водой. Противник мог подавить стрелков Лукина численностью,  и
старший  политрук  воспользовался  передышкой,  чтобы  лучше  закрепиться.
Возведя новый бруствер, он как бы перевернул  окоп  с  востока  на  запад.
Пулеметы - два "максима" и  один  трофейный  "гочкис"  -  он  расставил  в
наиболее выгодных, по его мнению, местах. Людей  комиссар  разбил  на  три
группы и, так как офицеров у него не осталось, назначил своими помощниками
сержантов. Он отдал также множество других  приказов,  касавшихся  питания
бойцов, связи, ухода за ранеными, наблюдения  за  противником.  Не  будучи
профессиональным  военным,  он  -  кандидат  исторических  наук,  штатский
человек, книжник, как правильно угадал Николай,  -  руководствовался  лишь
здравым смыслом. Но и после  успешно  отбитых  контратак  он  все  еще  не
понимал, как ему удалось продержаться. Временами он чувствовал себя  почти
самозванцем, присвоившим в силу жесточайшей необходимости чужие  права,  о
чем никто, разумеется, не должен  был  подозревать.  Весь  день  комиссара
мучил голод, хотя карманы его шинели были набиты сухарями и  сахаром.  Это
странное, немного смешное желание поесть появлялось обычно у Лукина в часы
наивысшего напряжения.
   Тишина продолжалась  уже  довольно  долго.  Стрельба  на  флангах  тоже
прекратилась, и стало слышно, как  журчит  вода,  подбиравшаяся  к  окопу,
чавкают по лужам сапоги, падает комок земли с  бруствера.  Неопределенный,
прерывистый шум  доносился  из  немецкого  расположения,  -  там,  видимо,
готовились к новому нападению. Лукин медленно проходил мимо темных  фигур,
стоявших или сидевших у своих бойниц. Он слышал обрывки  случайных  речей,
но голоса солдат смолкали при его приближении. Иной раз  старший  политрук
заговаривал первым, ему отвечали односложно,  как  незнакомому.  Так  оно,
впрочем, и было: Лукин мало знал своих бойцов, прибывших в  большинстве  с
пополнением в самый канун  боя,  -  как  и  они  не  знали  его.  Комиссар
догадывался, тем не менее, что люди чувствуют себя попавшими в западню.  И
он с неясным упреком подумал о Горбунове, словно тот намеренно покинул его
здесь одного. Ибо слишком грозным было сознание  ответственности,  целиком
теперь лежавшей на Лукине.
   Остановившись у пролома в бруствере, развороченном  снарядом,  комиссар
выглянул наружу. Над ровной, иссиня-черной  гладью  разлива  поднялся  уже
большой багровый месяц. Его как  бы  поддерживали  на  весу  тонкие  ветки
полузатонувших деревьев; в темной глубине  воды  колебалось  его  пылающее
отражение.
   - Красиво как! - прошептал за плечом комиссара Уланов.
   Комиссар озабоченно смотрел  на  волну  ленивого  прибоя,  шевелившуюся
почти на уровне его глаз. Вода заметно прибывала  и  каждую  минуту  могла
хлынуть через пролом.
   - Настоящий Рерих... Помните, товарищ старший  политрук?  Есть  у  него
такая картина... - проговорил Николай.
   Лукин изумленно оглядел юношу.  "Уж  не  шутит  ли  он  надо  Мной?"  -
заподозрил старший политрук.
   - Что-то очень русское есть в этом раздолье... Что-то из "Слова о полку
Игореве"... Ведь правда? - продолжал Николай.
   Как  и  все  защитники  окопа,  он  видел   многочисленные   опасности,
обступившие батальон, но не придавал им значения. С момента, как он  бежал
из медсанбата,  его  не  покидало  уже  восторженное,  немного  умиленное,
чувство.  Победа  над  своими  слабостями  словно  ослепила  юношу,  равно
удивлявшегося и самому себе, и окружающим. Его вера в  людей  теперь  была
безгранична и не оставляла места для страхов.
   - Смотрите, смотрите! - закричал  Николай,  показывая  рукой,  и  Лукин
быстро оглянулся.
   Черная изогнутая коряга, плывшая вдалеке,  разделяла  надвое  отражение
лунного серпа: обломанный сук на ней был похож на силуэт человека.
   - Как будто в лодке кто-то сидит... - громко сказал Николай, очарованно
вглядываясь.
   Лукин круто повернулся  к  нему,  сверкнув  единственным  стеклышком  в
очках.
   - Ну, вот что... Позовите мне Егорова,  командира  взвода,  -  приказал
комиссар, так как надо было немедленно укрепить и поднять старый  бруствер
окопа.
   - Слушаю! - выкрикнул Николай.
   Лукин и он уже подходили к своему блиндажу, когда неожиданно со стороны
немцев донесся протяжный, слабый крик:
   - Ива-ан! Ива-ан!
   В окопе разом все стихло: люди у бойниц замерли, прислушиваясь.
   - Ива-ан! Иди к на-ам!.. У нас во-одка есть...  -  долетел  из  темноты
голос, правильно, хотя и с акцентом, произносивший русские слова.
   - Вот идиоты! - возмутился Николай.
   - Ах, сволочь, соблазняет! - послышалось в глубине окопа.
   Лукин торопливо вскинул автомат, и Николай, следуя  примеру  комиссара,
поднял  винтовку.  В  ту  же  секунду  темная  фигура  метнулась  рядом  и
закарабкалась по стенке окопа.
   - Куда? - крикнул старший политрук.
   Боец слегка приподнялся над окопом и сложил рупором руки.
   - Фриц, иди к на-ам! У  нас  русская  горькая...  Покрепче  будет...  -
раздался пронзительный, звенящий тенор Двоеглазова.
   В окопе засмеялись, и кто-то с удовольствием выругался.
   - Ива-ан! Не бойся... Хле-еба дадим... - снова прозвучало из мрака.
   - У нас са-ало есть! - надсадго закричал Двоеглазов.
   - Ловко! - фыркнув, пробормотал Николай.
   Двоеглазов обернулся к товарищам и торопливо зашептал:
   - На голос бейте, на голос...
   - Ива-ан, сдавайся... У нас хорошо! - продолжал уговаривать немец.
   Блеснули три-четыре вспышки, захлопали выстрелы, и Двоеглазов отчетливо
произнес:
   - Я тебе не Иван, а Иван Иванович.
   Лукин повесил на плечо автомат и подошел к бойцам.
   - Хорошо побеседовали, товарищи! - сказал он.
   - Обменялись мнениями, - отозвался Двоеглазов.
   - Провоцируют они нас, - продолжал старший  политрук.  -  Видно,  самим
солоно приходится.
   - Да и нам не сладко, - сказал Кулагин. Он стоял рядом  с  Улановым,  и
тому было слышно хриплое, частое дыхание  солдата.  -  Поглядите,  товарищ
комиссар... - кивнул он на противоположную стенку окопа.
   Там  из-за  края  бруствера  выглядывал  посветлевший  желтый  месяц...
Быстрые струйки воды вились по насыпи: набухали, поблескивая, бесчисленные
капли.
   - У вас большая семья? - спросил комиссар.
   - Небольшая, - неохотно ответил Кулагин.
   - Кто же именно?
   - Сыновья у меня... Двое...
   - Вот и выходит, что нам крепко держаться надо,  чтобы  защитить  ваших
сыновей... - сказал Лукин.
   - Понятно... Нам уже объясняли, - сумрачно проговорил Кулагин.
   "Почему он злится?" - огорчившись за комиссара,  подумал  Николай.  Ему
так хотелось, чтобы все в эту ночь хорошо,  доверчиво  относились  друг  к
Другу.
   - Из дома часто пишут? - спросил старший политрук,  словно  не  замечая
тона Кулагина.
   - Пишут... Как же, пишут... - В темноте белели круглые глаза солдата. -
Разрешите узнать, товарищ комиссар: может, и пособия семье не выдадут?
   - То есть как не выдадут? - не понял Лукин.
   - Потонем мы здесь до одного, никто и  не  узнает,  куда  я  девался...
Может, в плен попал.
   - В полку дознаются... - сказал Двоеглазов.
   Внезапно  из  расположения  немцев  донесся  тот  же  протяжный   крик,
несколько правее, чем раньше:
   - Ива-ан, сдавайся... У нас водка есть...
   - Живой еще! - с сожалением проговорил Двоеглазов.
   Он быстро приложился к автомату и  выпустил  оглушительную  очередь.  В
разных местах окопа также засверкали слепящие огни выстрелов. Но едва  они
отгремели,  вновь  послышался  голос,  недосягаемый,  неуязвимый,   словно
издевающийся над стрелками:
   - Ива-ан, у нас хорошо! Хлеба дадим.
   - Рядом ходит, а не ухватишь! - с жестокой тоской сказал Кулагин.
   Он не признался  старшему  политруку,  что  семья  его  совсем  недавно
уменьшилась. Умерла в эвакуации дочь, и в этом,  как  и  в  том,  что  ему
самому  недолго,  вероятно,  осталось  жить,  были  виноваты  немцы.   Его
напряженная, трудная ненависть к ним стала  как  бы  свойством  характера,
окрасив в свой цвет отношение Кулагина ко всему окружающему. В целом  мире
солдат не видел уже ничего, что не заслуживало бы осуждения или насмешки.
   - Достать провокатора трудно... Наугад бьем, - согласился Двоеглазов.
   - Достанем... Мы же его и достанем, -  произнес  комиссар  убежденно  и
двинулся по окопу.
   Подождав немного, Кулагин пробормотал:
   - Посмотрю, как ты его достанешь.
   И точно в подтверждение прозвучало из темноты:
   - Сдава-айся, Ива-ан! Выходи-и!
   Некоторое  время  солдаты  еще  палили  по  немцу,   потом   перестали.
Монотонный и поэтому особенно досаждавший крик долго еще летал над окопом,
возникая то справа, то  слева...  А  рядом  однообразно  плескалась  вода,
ударяясь в насыпь, стучали, будто дождь, капли. Светлый лимонный рог  луны
выполз из-за бруствера и слабо посеребрил мокрую землю.
   Вернувшись к себе после обхода позиции, Лукин  созвал  коммунистов.  Их
вместе с ним  собралось  всего  шесть  человек.  Комиссар  заканчивал  уже
недлинную речь,  когда  Николай,  посланный  с  поручением,  спустился  по
скользким ступенькам в блиндаж.
   - ...Я не знаю, когда нас сменят... - услышал он  мягкий,  профессорски
округлый голос старшего политрука. - Может быть, это произойдет сегодня же
ночью. Может быть, завтра... Я знаю лишь, что мы должны продержаться...
   В блиндаже горел единственный электрический фонарик. Он лежал на столе,
и несильный свет его  был  вертикально  устремлен  вверх.  Вокруг  прямого
синеватого  луча  толпились  невидимые  люди.  Лишь  иногда   поблескивало
стеклышко в очках Лукина да видны были чьи-то пухлые руки с  подсохшей  на
ногтях землей.
   - Нам особенно трудно потому, - продолжал комиссар, - что  многие  наши
люди впервые участвуют в бою... Не обтерпелись еще, не  обстрелялись...  И
мне кажется, что на нас, - он помолчал и поправился, - только на нас лежит
ответственность за их поведение под огнем... Но  когда  и  где  коммунисты
уклонялись от ответственности?
   Лукин проговорил это не только для других,  но  также  самому  себе.  И
оттого, что слова, которыми он мысленно себя подбадривал, были произнесены
вслух, их убедительность удвоилась для него.
   - Когда мы боялись ответственности? - повторил комиссар.
   Что-то перехватило дыхание Николая; странная, легкая дрожь  возникла  в
нем, и он слабо ахнул от восхищения.
   - ...Как видите, я не сказал вам ничего  особенно  нового,  -  закончил
Лукин. - Пока подкрепление не пришло, мы должны надеяться только на себя и
на то, что мы - коммунисты... Пусть в самую тяжелую минуту каждый  из  нас
вспомнит одно слово: партия. С нею мы непобедимы.
   Он умолк и кашлянул.
   - Кто хочет взять слово? - спросил он изменившимся, тихим голосом.
   Бойцы задвигались, но  молчали.  Человек  с  отечными  руками  потрогал
пальцами тыльную сторону своей левой кисти, и на ней остались вмятины.
   - Я не вижу вас... - проговорил  комиссар.  -  Кто  просит  слова?  Ты,
Петровский?
   - Все ясно, товарищ старший политрук, - спокойно ответил боец с пухлыми
руками.
   - В третьем взводе одному мне трудно, - произнес кто-то в темноте. - Не
хватает  меня  на  всех...  Ну,  ничего...  Хорошо  бы  еще   гранат   нам
подкинуть... Поизрасходовались мы.
   - Дадим гранат, - пообещал комиссар.
   Поодиночке, протискиваясь в узкую дверь, люди разошлись. Лукин  погасил
фонарик и тоже вышел из блиндажа; следом поспешил Уланов.
   Окоп был  залит  бенгальским,  холодным  светом  ракет.  Немцы  сериями
посылали их в небо, и они повисали там, как гигантские  лампы.  Отчетливо,
до деталей, видны были теперь белые березовые стволы, подпиравшие  стенки,
мокрая глина бруствера, помертвевшие лица людей, копошившихся у  бойниц...
Крохотная шляпка гвоздя, на котором висел чей-то  противогаз,  горела,  не
сгорая.
   Николай осматривался с таким чувством, будто каждую минуту ждал чего-то
еще, столь же  поразительного.  Но  дело  было  не  только  в  обстановке,
меняющейся  подобно  декорациям.  Люди  в  этой  баснословной  ночи  жили,
казалось, непостижимой  жизнью:  будничные,  привычные  связи  между  ними
рвались, и на смену Приходили новые, более прямые, нерасторжимые...  После
того, что Николай услышал в блиндаже, он чувствовал себя освободившимся от
всех своих забот, кроме самых бескорыстных. Он не знал, что именно  должно
было еще случиться, но испытывал полную уверенность в том,  что  и  дальше
все будет так же хорошо... Когда немцы начали обстрел,  он  не  только  не
испугался, но ощутил новый горячий интерес к происходившему.
   Противник боялся, видимо,  накрыть  свое  расположение:  мины  ложились
преимущественно  позади  окопа.  Там  то  и  дело  поднимались  сверкающие
всплески, похожие на деревья. Они вырастали мгновенно и с шумом осыпались,
обдавая  брызгами  бруствер.  Коротко  свистели  над  головами  осколки  и
шмякались о землю... Лукин сидел на выступе у входа в блиндаж,  и  Николай
присел  рядом.  Комиссар  снял  очки,  оберегая   единственное   уцелевшее
стеклышко, но тем и ограничились его заботы о себе. Иногда он доставал  из
кармана сухарные крошки и ссыпал их  в  рот.  Это  тоже  казалось  Николаю
удивительным - сидеть, как на  завалинке,  невозмутимо  глядя  на  шумящий
вокруг смертный сад. И юноша с трудом удерживался от желания положить руку
на плечо старшего политрука, который так ему нравился.
   Налет продолжался больше получаса, однако  потерь  у  Лукина  почти  не
насчитывалось. Когда минометы смолкли, снова  со  стороны  немцев  донесся
знакомый голос:
   - Ива-ан, сдавайся... У нас во-одка есть...
   - Тупицы! - с сердцем закричал Николай.
   Неожиданно забил  пулемет  на  правом  фланге,  и  через  минуту-другую
стреляли все защитники рубежа. Немцы  контратаковали,  и  комиссар,  надев
очки, поднялся к своей смотровой щели. Николай приник к свободной  бойнице
скорее из любопытства, чем из ясного  сознания  необходимости.  Сперва  он
ничего не видел, кроме взрытой земли, залитой неживым светом,  исчерченной
чернильными тенями, потом заметил ползущего человека. Позабыв обо всем, он
следил за его неловкими,  хватающими  движениями...  Вдруг  словно  кто-то
шепнул Николаю:
   "Да ведь это немец!"
   И   юноша   заспешил,   прилаживаясь   к   винтовке,   сразу    ставшей
неповоротливой,  громоздкой.   Дослав   патрон,   он   помедлил   немного,
преодолевая смутное  сопротивление,  так  как  в  первый  раз  стрелял  по
человеку, которого ясно видел. Но рядом гремели частые выстрелы, и Николай
тоже нажал спуск. Немец, тем не менее,  продолжал  ползти,  низко  опустив
голову в тусклой каске; в стороне от него карабкался по отвалам  другой...
Николай, почти не целясь, выстрелил снова, два раза  подряд,  и  опять  не
попал. Тогда он испугался, что немец сию минуту ворвется в окоп. Судорожно
припоминая правила стрельбы, он поймал, наконец, в колечко  прицела  серую
каску и, задержав дыхание, выстрелил... Немец  мотнул  головой,  попытался
отползти назад и - распластался...
   "Я убил его!.." - изумившись, подумал юноша.
   Бой шел по всей линии  окопа.  Оружие  нагрелось  от  стрельбы,  и  эта
теплота была приятна озябшим рукам солдат. На правом фланге огонь ослабел,
- противник был там отброшен; слева он все еще пытался пройти. Соскочив со
ступеньки,  Лукин  зашагал  к   пулемету,   стучавшему   неподалеку.   Уже
приблизившись к "гочкису", похожему на гигантскую муху,  сотрясающуюся  от
желания взлететь, комиссар заметил, что  идет  по  воде.  Поток,  едва  не
достигавший колен, катился по дну окопа, отражая  в  себе  крупные  звезды
ракет. Лукин затоптался, оглядываясь. К нему бежал тучный Егоров, командир
взвода, громко крича, что на правом фланге обрушилась насыпь.
   - Поднимите ее... Поставьте всех своих людей... - сказал Лукин высоким,
пронзительным  голосом,  "Спокойнее,  спокойнее!.."  -  пронеслось  в  его
голове. Но когда из-за поворота выскочил  на  Лукина  боец  без  винтовки,
комиссар крикнул еще тоньше: - Куда?!
   Солдат пробежал мимо, как будто не слыша, раскидывая сапогами воду.
   - Тонем! - провыл он, поровнявшись с  пулеметчиками,  и  те  прекратили
стрельбу.
   Показалось еще несколько бегущих бойцов. Впереди,  подпрыгивая,  мчался
длинноногий человек; полы его расстегнутой шинели шлепали по воде.
   - Назад! - закричал комиссар, но солдаты не остановились.
   "Они увлекут за собой всех!" - испугался он.
   - Назад! - повторил он, голос его сорвался и перешел в хрип.
   Солдат, приближавшийся скачками, был неестественно бледен: каска  криво
сидела на голове. Из-за поворота  появилась  новая  группа  людей,  кто-то
вскарабкался на бруствер задней стенки, сорвался  и  плюхнулся  в  воду...
Крики и ругань слились уже в нестройный рев, покрывший все другие звуки. И
хотя стрельба на левом фланге ослабела, голос Лукина был не слышен  теперь
ему самому. Острое сознание своей полной беспомощности охватило  комиссара
- не гнев на бойцов, которые не повиновались, но ощущение своей вины перед
ними. Он отскочил на шаг, стремясь выиграть еще несколько секунд...  Вдруг
он вспомнил, что был вооружен. Он рванул пистолет и поднял  руку  с  таким
чувством, словно бросал веревку тонущему человеку. Не целясь,  в  упор  он
выстрелил в длинноногого солдата. Ослепленные  вспышкой  люди  попятились.
Сразу  стало  очень  тихо.  И  так  как  все  продолжали  стоять,   Лукину
показалось, что он таи в кого не попал. Но  в  следующую  секунду  высокий
солдат схватился за плечо, ступил в сторону и прислонился к стенке.
   - Назад!.. - глухо сказал Лукин.
   Он обернулся, чтобы передать приказ пулеметчикам, и увидел Уланова. Тот
стоял вплотную к  нему,  держа  на  весу  винтовку,  готовый  сражаться  и
умереть. Но лицо юноши,  зеленоватое  в  свете  ракет,  морщилось,  нижняя
выпяченная губа вздрагивала.
   - По противнику огонь! - крикнул старший политрук пулеметчикам.
   Когда "гочкис" снова заработал, он быстро пошел на правый фланг.  Бойцы
молча расступались перед Лукиным, поворачивали, бежали обратно.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.2478 сек.