Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Женский роман

Анни Эрно - Обыкновенная страсть

Скачать Анни Эрно - Обыкновенная страсть

Этим летом я впервые смотрела по Каналу+ фильм категории X
. У меня нет декодера, поэтому изображение на
экране было нечетким, а слова сливались в причудливый гул, потрескиванье,
хлюпанье - непонятный, сладостный и непрерывный речевой поток. Я различала
два силуэта - женщины в грации с резинками и в чулках, и мужской. Я плохо
понимала, что происходит и что означает тот или иной жест. Но вот мужчина
подошел к женщине. После этого крупным планом показали женские половые
органы, хорошо различимые на мерцающем экране, затем мужской член в
состоянии эрекции, проникающий во влагалище. Потом очень долго, под разными
углами, показывали соитие половых органов. Затем на экране снова появился
член, зажатый мужской рукой, и на женский живот излилась обильная сперма. Со
временем это зрелище становится привычным, оно уже не потрясает, как в
первый раз. Потребовалось, чтобы миновали века и сотни поколений сменили
друг друга, и вот мы можем свободно наблюдать слияние женских и мужских
гениталий, извержение спермы - и если раньше подобное зрелище повергало в
обморок, то теперь оно столь же обыденно, как рукопожатие.
И у меня мелькнула мысль, что литературе стоило бы осмыслить чувства,
которые вызывают сцены полового акта: смятение, ужас и наконец - забвение
всех моральных запретов.
С сентября прошлого года вся моя жизнь превратилась в лихорадочное
ожидание мужчины: я только и делала, что ждала, когда он позвонит или
приедет. Я ходила в супермаркет, в кино, сдавала отутюжить одежду, читала,
проверяла тетради учеников, - делала все, что и прежде, но если бы не давняя
привычка, все эти повседневные дела стали бы для меня невыносимы или
потребовали бы невероятных усилий. Особенно сильно я ощущала, что живу по
инерции, когда приходилось с кем-то разговаривать. Слова, целые фразы и даже
смех вылетали у меня изо рта совершенно автоматически, словно помимо моей
воли. Впрочем, я очень смутно помню, чем я тогда занималась, какие фильмы
смотрела, с кем встречалась. Единственный, кто в ту пору мог подвигнуть меня
на осмысленные действия, требовавшие участия моей воли, желания и так
называемых умственных способностей (заглядывать вперед, взвешивать все "за"
и "против", а также возможные последствия), был этот мужчина: читать
газетные статьи, в которых шла речь о его стране (он был иностранцем);
приобретать новые туалеты и макияж; писать ему письма; менять постельное
белье и украшать спальню свежими цветами; записывать все важное и
интересное, чтобы рассказать ему при встрече; покупать виски, фрукты и
всякую всячину для нашего вечера вдвоем; стараться угадать, в какой комнате
мы будем заниматься любовью на сей раз.
Разговаривая с людьми, я пробуждалась от своего безразличия, только когда
затрагивались темы, хотя бы отдаленно связанные с этим человеком, его
работой, его страной или местами, где он бывал. Мой собеседник не
подозревал, что мое оживление вызвано вовсе не его даром рассказчика и даже
не предметом разговора, а всего-навсего упоминанием ночного клуба
"Фьорендито", который мог посещать А., бывавший в Гаване по служебным делам
еще за десять лет до встречи со мной. Читая книги, я точно так же
задерживала внимание только на фразах, в которых говорилось об отношениях
между мужчиной и женщиной. Мне казалось, что они помогают мне лучше понять
А, и поверить в желаемое. Так, прочитав в романе "Жизнь и судьба" Гроссмана:
"кто целуется с открытыми глазами, тот не любит", я тут же начала внушать
себе, что А, любит меня - целуясь, он всегда закрывает глаза. В остальном же
эта книга, как и все прочие занятия, помогала мне лишь скоротать время между
свиданиями.
Мое будущее зависело только от телефонного звонка этого человека и
встречи с ним. Я старалась как можно реже выходить из дома во внеурочное
время (расписание моих занятий у него было) - опасаясь, вдруг он позвонит, а
меня не будет на месте. Я перестала пользоваться пылесосом и феном для
волос, чтобы не пропустить телефонного звонка. Каждый звонок внушал мне
надежду, но стоило мне медленно снять трубку, произнести "алло" и узнать,
что это не он, я испытывала такое сильное разочарование, что встречала в
штыки звонившего мне человека. Если же я слышала голос А., это бесконечное,
болезненное и ревнивое ожидание мгновенно забывалось, словно я в один миг
излечивалась от безумия. Хотя, если признаться, меня поражала
невыразительность его голоса и то, как много значит он в моей жизни.
Если он предупреждал, что приедет через час, то есть представился
"удобный случай" опоздать домой, не вызывая подозрений у жены, начиналось
лихорадочное ожидание, когда все одолевавшие меня мысли и желания
улетучивались (возникал даже страх, смогу ли я насладиться его любовью), и я
спешила переделать все, что до этого не планировала: принять душ, достать
бокалы, покрыть лаком ногти, смахнуть тряпкой пыль. Я уже не сознавала, кого
именно я жду. Я жила лишь предвкушением этой сокровенной минуты, приближение
которой внушало мне необъяснимый ужас - когда я услышу звук тормозов, хлопок
дверцы, его шаги на бетонном крыльце.
Но если он звонил и обещал приехать через три-четыре дня, я с отвращением
думала о том, как же я вынесу свою обычную работу, предстоящие обеды с
друзьями. Я жаждала полностью отдаться лишь одному ожиданию. И меня мучила
все нараставшая тревога: вдруг что-нибудь помешает нашему свиданию. Как-то
после полудня я на машине мчалась к себе домой, чтобы успеть за полчаса до
его приезда. И тут у меня мелькнула мысль: а что если я сейчас с кем-нибудь
столкнусь! И тут же подумала: "Остановлюсь я в этом случае или нет?" .
И вот я совсем готова, подкрашена, причесана, в доме - полный порядок, но
если ожидание затягивалось, я была уже не в состоянии читать или проверять
тетради. Да мне и не хотелось ни на что отвлекаться, чтобы не испортить эти
минуты ожидания. Зачастую я записывала на листке дату, час, слова "сейчас он
приедет" и свои опасения: вдруг не приедет, вдруг его желание угасло.
Вечером я снова бралась за этот листок, чтобы записать "он приехал" и
кое-какие подробности нашей встречи Позже я с удивлением разглядывала свои
каракули и читала подряд фразы, написанные до и после его приезда. В жизни
их разделяли слова и жесты, и по сравнению с ними все было бессмысленно, в
том числе мои записи, которые их фиксировали. Послеполуденные часы,
ограниченные во времени звуком тормозов и шумом включенного мотора, которые
я проводила в постели с этим человеком, стали для меня важнее всего на
свете, отодвинув на задний план моих детей, победы на конкурсах, дальние
путешествия.
Всего несколько часов. Перед его приходом я снимала часы с руки. Он же
свои никогда не снимал, и я со страхом ждала минуты, когда он незаметно
взглянет на них. Если я выходила на кухню за льдом, я поднимала глаза к
стенным часам над дверью и отмечала про себя: "третий час", "час" или "через
час я останусь здесь, а он уедет". И с ужасом думала: "А где же настоящее?"
Перед уходом он тщательно одевался Я смотрела, как он застегивает
рубашку, надевает носки, трусы, брюки, поворачивается к зеркалу, чтобы
завязать галстук. Когда он наденет пиджак, все будет кончено. Я была уже не
я, а время, которое отсчитывало во мне свои секунды.
Как только он уезжал, на меня наваливалась тяжелая усталость. Я не
спешила приводить все в порядок. Я разглядывала стаканы, тарелки с остатками
еды, пепельницу с окурками, одежду и белье, разбросанные в коридоре и
спальне, свисающие до пола простыни. Мне хотелось сохранить этот беспорядок,
потому что каждый предмет хранил память о каком-либо жесте или миге, и они
сливались для меня в единую картину такой силы и драматизма, которые мне уже
не найти ни в одном музейном полотне. Естественно, я не мылась до следующего
утра, чтобы подольше удержать в себе его сперму Я подсчитывала, сколько раз
мы занимались с ним любовью. Мне казалось, что каждое новое свидание
укрепляет наши отношения, но, множась и множась, наши объятия и наслаждения
неизбежно отдалят нас друг от друга. Мы слишком бурно растрачивали наш запас
желания. Чем интенсивнее была наша страсть, тем скоротечнее она должна была
угаснуть.
Я погружалась в полудрему с ощущением, что сплю в его теле. Весь
следующий день я не выходила из оцепенения и жила лишь воспоминаниями о его
ласках, повторяя про себя произнесенные им слова. Он не знал французских
непристойных выражений или, скорее, не хотел их употреблять, потому что для
него они не несли в себе неприличного смысла - такие же слова, как и все
прочие (так звучали бы и для меня ругательства его родного языка). В метро,
в супермаркете мне слышалось, как он шепчет мне: "Поласкай губами мой член".
Однажды, на станции Опера, погрузившись в свои грезы, я не заметила, как
пропустила нужный мне поезд.
Постепенно наркотическое состояние проходило, и я снова полностью
отдавалась ожиданию его звонка, с каждым днем все больше страдая и тоскуя.
Когда-то чем больше я забывала уже сданные экзамены, тем очевиднее казалось,
что я их провалила, так и теперь - чем дольше он не звонил, тем крепче росла
уверенность, что он меня бросил.
Я то и дело покупала себе новые платья, серьги, чулки, а потом долго
примеривала их дома перед зеркалом - только это и доставляло мне
удовольствие в дни разлуки с ним. Недостижимый идеал, к которому я
стремилась - каждый раз удивлять его новым нарядом. Он едва успевал заметить
приобретенные ради него блузки или лодочки - пять минут спустя они уже были
сброшены и - до его отъезда - валялись где попало. И я очень хорошо знала,
что никакие тряпки не спасут, если другая женщина станет для него более
желанной, чем я. Все равно я не могла позволить себе предстать перед ним в
знакомом ему наряде - мне казалось, что это будет непростительной ошибкой,
изменой тому совершенству, которого я жаждала достичь в отношениях с ним.
Однажды, движимая все тем же стремлением к совершенству, я долго листала
"Технику физической любви", наткнувшись на нее в большом книжном магазине.
На обложке значилось, что уже "продано 700 000 экземпляров" этой книги.
У меня нередко возникало чувство, что свою страсть я переживаю, словно
пишу книгу - точно так же стараюсь продумать и отшлифовать каждую сцену,
каждую деталь. Вплоть до мысли, что готова умереть, когда дойду в своей
страсти "до конца", не сознавая, что значит это "до конца" - все равно как
вот сейчас я готова умереть, когда через несколько месяцев закончу эту
книгу.
Общаясь с людьми, я старалась не выдавать своей одержимости, хотя это
было совсем не легко. Как-то в парикмахерской я видела, как все охотно
отвечали болтливой клиентке, но стоило ей, запрокинув голову над тазиком,
обмолвиться, что она "лечит нервы", весь персонал стал относиться к ней с
некоторой настороженностью, словно это случайное признание подтверждало, что
психика у нее и вправду расстроена. Я боялась, что тоже покажусь
ненормальной, если вдруг скажу: "Я переживаю страсть". Стоя в очереди перед
кассой в супермаркете или в банке, я всматривалась в других женщин и
задавалась вопросом: сходят ли они с ума по мужчине, как я?
И если нет, то как же они могут так жить хотя я сама жила так еще совсем
недавно мечтая лишь о ближайшем уик-энде, ужине в ресторане, спортивных
занятиях или школьных успехах моих детей: все это сейчас стало мне в тягость
или попросту безразлично.
В ответ на признание, что кто-то был или сейчас в кого-то "безумно
влюблен", или у него "постоянная любовная связь", меня тоже тянуло
исповедаться. Но позже, когда эйфория от взаимных излияний проходила, я
очень строго корила себя за малейшую откровенность. Все эти разговоры, во
время которых я поддакивала своим собеседникам: "и я", "совсем, как я", "и у
меня то же самое", и т.д., казались мне совершенно бесплодными и не имели
никакого отношения к моей страсти.
Своим сыновьям-студентам, которые уже не живут со мной постоянно, я дала
понять, чтобы они не мешали мне встречаться с любовником. Им было вменено в
обязанность оповещать меня по телефону о своем появлении в родном доме и
немедленно исчезать, если я ожидала приезда А. Внешне, по крайней мере, все
протекало довольно гладко. Но я предпочла бы сохранить эту историю в тайне
от детей, как когда-то скрывала от родителей свои любовные увлечения. Чтобы
не слышать их суждений. А еще потому, что детям и родителям чрезвычайно
трудно смириться с сексуальной жизнью самых близких людей, чья плоть
навсегда остается для них самой запретной. И пусть дети стараются не
замечать затуманенный взгляд и рассеянное молчание матери - бывают моменты,
когда они значат для нее не больше, чем подросшие котята для кошки, у
которой они не вызывают ничего, кроме раздражения .
В эти месяцы я ни разу не слушала классической музыки, мне стали ближе
эстрадные песни. Самые сентиментальные, еще вчера ничего не значившие для
меня песенки переворачивали мне душу. Прямо и откровенно они воспевали
абсолютность и универсальность страсти. Слушая, как Сильви Вартан поет свое
знаменитое "Cest fatal, animal" , я убеждалась, что не только я испытываю подобную страсть. Эти
песни вторили моим чувствам и подтверждали их правомерность. женские журналы
я начинала читать с гороскопа. я выискивала фильмы, в которых надеялась
увидеть собственную историю, и очень огорчалась, если фильм был старым и уже
нигде не шел, как например "Империя чувств" Осимы. я давала деньги мужчинам
и женщинам, сидевшим в переходах метро, загадывая желание, чтобы вечером он
мне позвонил. Я клялась послать двести франков в "Народное
вспомососуществование", если он приедет ко мне в день, который я мысленно
назначила. Вопреки своим привычкам я сорила деньгами направо и налево. Все
эти траты казались мне жизненно необходимыми, они были составной частью моей
главной траты, неотделимой от моей страсти к А., как и бесконечные траты
времени, заполненные грезами ожидания, и безжалостное отношение к
собственному телу, которое я нещадно растрачивала, до изнеможения занимаясь
с ним любовью, словно последний раз в жизни. (А кто знает, что не
последний?). как-то во время его послеполуденного визита я поставила кипящую
кофеварку на ковер в гостиной и прожгла его чуть ли не насквозь. Меня это не
огорчило. Я даже с удовольствием смотрела потом на это пятно оно напоминало
мне послеполуденные часы, проведенные с ним. повседневные неурядицы меня не
раздражали. Меня совершенно не волновала двухмесячная забастовка почтовых
работников, потому что А, не писал мне писем (наверняка из предосторожности,
свойственной женатым мужчинам). Я спокойно пережидала пробки, очереди перед
окошком банка. Если меня обслуживали без должной любезности, меня это не
задевало. Ничто не выводило меня из себя. К людям я испытывала смешанное
чувство братской солидарности и жалостливого сострадания. У меня вызывали
участие бродяги, спавшие на скамейках, клиенты проституток, туристка,
зачитавшаяся очередным романчиком "Арлекина" (но я не смогла бы сказать, что
же именно меня с ними роднит). однажды, когда я голая пошла на кухню, чтобы
достать пиво из холодильника, мне вдруг вспомнились женщины из квартала
моего детства одинокие, замужние и даже многодетные матери, которые в
послеполуденные часы тайком принимали у себя мужчин (все насквозь
прослушивалось, и потому я помню, как соседи бранили за недостойное
поведение этих женщин, которые в дневные часы предавались наслаждению вместо
того, чтобы мыть окна). С каким удовольствием я вспоминала теперь этих
женщин!
Свою страсть я переживала, как роман, но вот сейчас затрудняюсь
определить, что же я пишу: свидетельство в исповедальном стиле, принятом в
женских журналах, манифест, протокол или всего-навсего комментарий к тексту.
Я не пишу повесть о любовной связи и не смогу воспроизвести свою историю
с хронологической точностью: "Он приехал 11 ноября", или в более эпическом
стиле:
"Прошли недели". Все это было для меня в ту пору неважно, только одно
имело смысл: со мной он или нет. Я стараюсь запечатлеть лишь признаки
страсти, постоянно выбирая между словами "всегда" и "однажды", словно это
поможет передать подлинность моей страсти. Эти признаки и факты я перечисляю
и воссоздаю без всякой иронии или насмешки, которыми обычно окрашены наши
рассказы о пережитом.
Что же до истоков этой страсти, я не собираюсь их отыскивать в моем
давнем или недавнем прошлом, которое заставил бы меня реконструировать
психоаналитик, или в известных мне с детства образцах для подражания
("Унесенные ветром", "Федра" или песни Пиаф могут влиять не меньше, чем
"эдипов комплекс"). Я не хочу объяснять свою страсть, иначе мне придется
рассматривать ее как ошибку или отступление от правил, которое нуждается в
оправдании - нет, мне хочется ее лишь запечатлеть, вот и все. 




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0886 сек.