Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Э.Т.А. Гофман - Майорат

Скачать Э.Т.А. Гофман - Майорат

(*25)Недалеко от берега Балтийского моря стоит родовой замок баронов
фон Р., названный Р...зиттен. Его окрестности суровы и пустынны, лишь
кое-где на бездонных зыбучих песках растут одинокие былинки, и вместо парка,
который обыкновенно украшает замок, к голым стенам господского дома с
береговой стороны примыкает тощий сосновый лес, чей вечно сумрачный убор
печалит пестрый наряд весны и где вместо радостного ликования пробудившихся
к новому веселию птичек раздается лишь ужасающее карканье воронов,
пронзительные крики чаек, предвестниц бури. Но стоит удалиться оттуда на
четверть часа пути, как в природе произойдет внезапная перемена. Словно
волшебством перенесены вы на цветущие поля, тучные пажити и нивы. Перед вами
большая богатая деревня с поместительным домом эконома. На приветливой
опушке ольхового перелеска виден фундамент большого замка, который собирался
возвести здесь один из прежних владельцев. Наследники, жившие в курляндских
своих имениях, оставили его недостроенным, также и барон Родерих фон Р.,
поселившийся в родовом своем поместье, не пожелал продолжать строения, ибо
старый уединенный замок более отвечал его мрачному, нелюдимому
(*26)характеру. Он велел несколько поправить разрушенное здание и затворился
в нем с угрюмым дворецким и малочисленной прислугой. В деревне видели его
редко, зато часто прохаживался он и разъезжал верхом по морскому берегу, и
будто бы не раз замечали издалека, что он говорит с волнами и прислушивается
к шуму и кипенью прибоя, словно внимая ответному голосу духа моря.
На самом верху дозорной башни он устроил кабинет, снабженный
зрительными трубами и полным набором астрономических инструментов; там днем,
глядя на море, он наблюдал корабли, часто пролетавшие на дальнем горизонте,
подобно белокрылым морским птицам. Ясные звездные ночи проводил он за
астрономическими или, как утверждала молва, астрологическими занятиями, в
чем помогал ему старый дворецкий. Вообще при жизни барона ходил слух, что он
предался тайной науке, так называемому чернокнижию, и что некая неудачная
магическая операция, которая самым чувствительным образом оскорбила один
прославленный княжеский дом, послужила причиной его изгнания из Курляндии.
Легчайшее напоминание о тамошнем житье повергало его в ужас, однако ж все,
что тогда приключилось с ним и возмутило его жизнь, приписывал он
единственно только вине своих предков, бесчестно покинувших родовой замок. И
дабы по крайней мере на будущее привязать главу семьи к наследственному
имению, он установил майорат[1]. Владетельный государь весьма
охотно утвердил это учреждение, ибо таким образом отечество приобретало
богатую рыцарскими добродетелями фамилию, ветви которой уже укоренились в
чужих землях. Меж тем ни сын Родериха, Губерт, ни теперешний владелец
майората, которого звали так же, как и его деда, Родерихом, не пожелали жить
в родовом замке, и оба остались в Курляндии. Надо полагать, что они, обладая
более веселым и жизнерадостным нравом, нежели сумрачный их дед, страшились
ужасающей пустынности этих мест. Барон Родерих дозволил поселиться в имении
и получать там содержание двум старым незамужним сестрам своего отца, скудно
обеспеченным и жившим в нужде. Они-то вместе с престарелой служанкой и
населяли маленькие теплые покои бокового флигеля, и, (*27) помимо их да
повара, занимавшего большую комнату в нижнем этаже, возле кухни, по высоким
покоям и залам главного здания бродил только дряхлый егерь, исправлявший
вместе с тем должность кастеляна. Вся остальная прислуга жила в деревне у
эконома. Только поздней осенью, когда выпадал первый снег и наступало время
охоты на волков и кабанов, заброшенный угрюмый замок оживал. Из Курляндии
приезжал со своей супругой барон Родерих в сопровождении родственников,
друзей и многочисленной охотничьей свиты. Съезжалось соседнее дворянство и
даже любители охоты из ближнего города; главное здание и флигель едва могли
вместить прибывавших отовсюду гостей, во всех печах и каминах потрескивал
щедро разведенный огонь, с раннего утра до поздней ночи жужжали вертелы, по
лестницам вверх и вниз сновали сотни веселых людей, господ и слуг; тут
гремели сомкнутые бокалы и радостные охотничьи песни; там слышался топот
танцующих под звонкую музыку, повсюду громкий смех и ликование; и так от
четырех до шести недель кряду замок скорее уподоблялся великолепному
постоялому двору на людной проезжей дороге, нежели походил на жилище
владельца родового поместья. Это время, насколько дозволяли обстоятельства,
барон Родерих посвящал занятиям важным и, покинув шумный круг гостей,
исполнял обязанности владельца майората. Он не только требовал подробного
отчета о доходах, но и выслушивал всякое предложение об улучшениях, а также
малейшие жалобы своих подданных, по мере сил стараясь навести порядок и
предупредить всякую обиду и несправедливость. В этих занятиях ему усердно
помогал старый стряпчий Ф., перешедший от отца к сыну поверенный в делах
фамилии Р. и юстициарий поместий, расположенных в П.; он имел обыкновение
выезжать в майоратное имение неделей раньше того дня, на который назначалось
прибытие барона.
В 179... году пришло время старику Ф. поехать в Р...зиттен. Каким бы
бодрым и свежим он себя ни чувствовал, однако ж полагал, что в семьдесят лет
не худо заручиться помощником. Словно в шутку он однажды сказал мне:
- Тезка! (так звал он меня, внучатого своего племянника, крещенного тем
же именем, что и он) Тезка! Я думаю, ты не прочь немного проветриться у моря
и (*28) прокатиться со мной в Р...зиттен. Ты мне славно пособишь в некоторых
весьма хлопотливых делах, а кроме того, хоть раз испытаешь себя и
присмотришься к дикой охотничьей жизни, когда, утречком написав аккуратно
протокол, потом покажешь, что ты способен заглянуть в сверкающие очи
непокорному зверю, к примеру длинношерстному свирепому волку или клыкастому
кабану, а не то и уложить его метким выстрелом из ружья.
Я столько наслышался всяких чудес о веселой охоте в Р...зиттене и всей
душой был предан добрейшему старому деду, а потому известие, что он на сей
раз берет меня с собой, обрадовало меня чрезвычайно. Порядком поднаторев в
делах, которые ему предстояли, я обещал употребить все старание, чтобы
избавить его от всех трудов и забот.
На другой день, завернувшись в теплые шубы, мы сели в повозку и в
густую метель, возвещавшую о наступлении зимы, отправились в Р...зиттен.
Дорогою старик нарассказал мне немало странных вещей о бароне Родерихе,
основавшем майорат и назначившем моего деда, тогда еще совсем молодого
человека, своим юстициарием и душеприказчиком. Он говорил о дикой, грубой
натуре старого барона, что, по-видимому, унаследовала от него вся семья, и
даже нынешний владелец майората, которого мой дед знавал кротким, даже
мягкосердечным юношей, год от году становится все мрачнее. Он сказал, что
если я хочу что-нибудь значить в глазах барона, то должен вести себя смело и
непринужденно, и наконец упомянул о покоях в замке, которые он раз навсегда
избрал себе жильем, так как там было тепло, удобно и настолько отдаленно,
что мы, когда того пожелаем, можем удалиться от безумного гомона веселящихся
гостей. Ему всякий раз приготовляли резиденцию в двух маленьких обвешанных
теплыми коврами покоях, рядом с большой судейской залой, во флигеле,
напротив того, где жили старые девы.
После скорого, однако ж весьма утомительного путешествия, мы прибыли
поздней ночью в Р...зиттен. Было как раз воскресенье, и когда мы проезжали
деревню, из корчмы доносились плясовая музыка и веселые крики, дом эконома
был освещен сверху донизу, там тоже слышалась музыка и пенье; тем больший
ужас наводила пустынная местность, в которой мы скоро очутились. Жалобно и
пронзительно завывал морской ветер, и мрач(*29)ные сосны, словно
пробужденные от глубокого волшебного сна, вторили ему глухими стенаниями.
Голые черные стены замка высились над снегами; мы остановились перед
запертыми воротами. Ни крики, ни щелканье бича, ни стук, ни удары молотком -
ничто не помогало, словно все вымерло; ни в одном окне не было света. Тут
старик грозно закричал во всю мочь:
- Франц! Франц! Куда ты запропастился? Пошевеливайся, черт подери! Мы
замерзаем у ворот! Снег до крови нахлестал лицо, пошевеливайся, черт дери!
Завизжала дворовая собака, в нижнем этаже замелькал свет, загремели
ключи, и скоро со скрипом растворились тяжелые створки ворот.
- А, добро пожаловать, добро пожаловать, господин стряпчий, угораздило
вас в такую несносную погоду!
Так вскричал старый Франц, подняв высоко фонарь; свет ударял ему прямо
в лицо, морщинистое и странно скривившееся в приветливой улыбке. Повозка
въехала во двор; мы выбрались из нее, и тут только я разглядел необычайную
фигуру старого слуги, облаченного в старомодную егерскую ливрею, затейливо
расшитую множеством всяких снурков. Над широким белым лбом лежало всего
несколько седых прядей, нижняя часть лица обветрела и загрубела, как и
полагается охотнику, и хотя напряженные мускулы почти превращали его в
причудливую маску, однако глуповатое добродушие, светящееся в глазах
старика, играющее на его устах, вновь примиряло с ним.
- Ну, старина Франц,- заговорил в передней мой дед, выколачивая снег из
шубы, - ну, старина Франц, все ли готово, выбита ли пыль из ковровых обоев в
моих комнатушках, принесены ли постели, ладно ли истопили там вчера и
сегодня?
- Нет,- невозмутимо ответил Франц,- нет, высокочтимый господин
стряпчий, ничего этого не сделано.
- Боже милостивый, - изумился дед, - да я, кажись, написал
заблаговременно: я ведь приезжаю всегда в указанный срок; вот бестолковщина;
стало быть, придется поселиться в промерзлых комнатах!
- Да, высокочтимый господин стряпчий, - продолжал Франц, заботливо
перекусив щипцами курящийся нагар свечи и затоптав его ногами,- да, видите
ли, все это не много бы помогло, особливо топка, ибо ветер и (*30) снег
гуляют там без всякого препятствия, окна разбиты, и там...
- Что, - перебил его мой дед, распахнув шубу и подбоченившись, - что,
окна разбиты, а ты, замковый кастелян, не распорядился исправить?
- Да, высокочтимый господин стряпчий, - спокойно и невозмутимо
продолжал старик, -туда и не подступишься, уж очень много навалилось щебня и
кирпича в ваших покоях.
- Тьфу ты, провал возьми, откуда взялись в моих комнатах щебень и
кирпич? - вскричал дед.
- Желаю вам беспрестанно пребывать в добром здравии, молодой господин,
- проговорил Франц, учтиво мне кланяясь, ибо я только что чихнул, и тотчас
прибавил, - это известка и камни от средней стены, той, что обвалилась.
- Что ж случилось у вас - землетрясение? - сердито выпалил мой дед.
- Никак нет, высокочтимый господин стряпчий,- ответил Франц, улыбаясь
во весь рот, - но три дня назад в судейском зале с грохотом обрушился
тяжелый штучный потолок.
- Ах, чтоб...- дед, по своему вспыльчивому и горячему нраву, хотел было
крепко чертыхнуться, но, подняв правую руку вверх, а левой сдвинув на
затылок лисью шапку, удержался, оборотился ко мне и, громко засмеявшись,
сказал: - По правде, тезка, надобно нам попридержать язык и не спрашивать
более ни о чем; а не то узнаем о еще горшей беде, или весь замок обрушится
на наши головы. Однако ж,- продолжал он, повернувшись к старику,- однако ж,
Франц, неужто не хватило у тебя смекалки распорядиться очистить и натопить
для меня другую комнату? Не мог разве ты приготовить другую залу для суда?
- Да все уже приготовлено,- промолвил он приветливо, указав на
лестницу, и тотчас стал по ней подниматься.
- Ну, поглядите-ка на этого удивительного чудака, - воскликнул дед,
когда мы пошли следом за кастеляном.
Мы проходили по длинным сводчатым коридорам; зыбкий пламень свечи,
которую нес Франц, отбрасывал причудливый свет в густую темноту. Колонны,
капители и пестрые арки словно висели в воздухе; рядом с ними шагали наши
исполинские тени, а диковинные (*31)изображения на стенах, по которым они
скользили, казалось, вздрагивали и трепетали, и к гулкому эху наших шагов
примешивался их шепот: "Не будите нас, не будите нас! Мы - безрассудный
волшебный народ, спящий здесь, в древних камнях". Наконец, когда мы прошли
длинный ряд холодных, мрачных покоев, Франц отворил дверь в залу, где ярко
пылающий камин радушно приветствовал нас веселым треском. Едва я вошел туда,
у меня сразу стало легко на душе; однако ж дед стал посреди залы, посмотрел
вокруг и весьма серьезным, почти торжественным тоном сказал:
- Итак, здесь, в этой зале, должен быть суд?
Франц, подняв высоко свечу, так что на широкой темной стене открылось
взору светлое пятно с дверь величиною, ответил глухо и горестно:
- Здесь ведь однажды уже был свершен суд!
- Что это тебе взошло на ум, старик? - вскричал дед, торопливо сбросив
шубу и подойдя к огню.
- Так, просто у меня вырвалось, - ответил Франц, зажег свечи и отворил
дверь в боковой покой, который был уютно прибран для нас. Скоро перед
камином появился накрытый стол; старик подал отлично приготовленные блюда,
за сим последовала добрая чаша пунша, как только умеют варить на севере, что
пришлось весьма по душе нам обоим, мне и моему деду. Утомившись дорогою, мой
двоюродный дед, отужинав, тотчас отправился почивать; новизна, необычайность
места и пунш так возбудили мой дух, что о сне нечего было и помышлять. Франц
собрал со стола, помешал в камине огонь и вышел с приветливым поклоном.
И вот я остался один в высокой просторной рыцарской зале. Метель
улеглась: ветер перестал завывать, прояснилось и сквозь широкие арковые окна
сияла полная луна, озаряя магическим светом все темные уголки этого
старинного здания, куда не достигал ни тусклый свет моей свечи, ни огонь
камина. Стены и потолки залы - как это и посейчас еще можно встретить в
старых замках - были покрыты диковинными старинными украшениями: одни
тяжелыми панелями, другие фантастической росписью и пестро раскрашенной
золоченой резьбой. На больших картинах, чаще всего представлявших дикую
свалку кровавой медвежьей и волчьей охоты, выдавались вырезанные из дерева
звериные и человеческие головы, приставленные к (*32)написанным красками
туловищам, так что, особенно при зыбком, мерцающем свете луны и огня, все
оживало ужасающе правдиво. Из портретов, помещенных между этими картинами,
выступали во весь рост рыцари в охотничьих нарядах, вероятно, предки
нынешних владельцев, любивших охоту. Все: живопись и резьба - было темного
цвета давно минувшего времени; тем резче выделялось светлое голое пятно на
той стене, где были пробиты две двери в соседние покои; скоро я уразумел,
что там, должно быть, также была дверь, которую потом заложили, и что как
раз эта новая кладка не была, подобно другим стенам, расписана или украшена
резьбой. Кто не знает, как непривычная причудливая обстановка с таинственной
силой воздействует на наш дух, так что самое ленивое воображение
пробуждается и начинает предчувствовать небывалое - как, например, в долине,
окруженной диковинными скалами, в темных стенах церквей и проч. Ежели я
прибавлю, что мне было двадцать лет и я выпил несколько стаканов крепкого
пуншу, то мне поверят, что в рыцарской зале мне было неспокойней, чем
когда-либо. Представьте себе тишину ночи, когда глухой рокот моря и странный
свист ветра раздаются подобно звукам огромного органа, приведенного в
действие духами; светлые мерцающие облака, проносясь по небу, часто
заглядывают в скрипучие сводчатые окна, уподобляясь странствующим
великанам,- поистине, в тайном трепете, пронизывавшем меня, я должен был
почувствовать, что неведомый мир может зримо и явственно открыться передо
мной. Но это чувство было подобно той дрожи, которую охотно испытываешь,
читая живо представленную повесть о привидениях. Тут мне пришло на ум, что я
не обрету лучшего расположения духа для чтения книги, которую я, как всякий,
кто в то время хоть сколько-нибудь был предан романтизму, носил в кармане.
Это был Шиллеров "Духовидец". Я читал и читал, и воображение мое распалялось
все более и более. Я дошел до захватывающего своей жуткой силой рассказа о
свадебном празднестве у графа фон В. И вот как раз когда появляется кровавый
призрак Джеронимо - со странным грохотом растворилась Дверь, которая вела в
залу. В ужасе я вскакиваю, книга валится у меня из рук, но в тот же миг все
стихло, и я устыдился своего ребяческого испуга! Быть может, двери
распахнулись от сквозного ветра или по другой (*34) какой причине. Тут нет
ничего - только мое разгоряченное воображение преображает всякое
естественное явление в призрак. Успокоив себя, я подымаю книгу с полу и
снова бросаюсь в кресла, но вдруг кто-то тихо и медленно, мерными шагами
проходит через залу, и вздыхает, и стонет, и в этом вздохе, в этом стоне
заключено глубочайшее человеческое страдание, безутешная скорбь. Ага! Это,
верно, какой-нибудь больной зверь, запертый в нижнем этаже. Ведь хорошо
известны ночные акустические обманы, когда все звуки, раздающиеся вдали,
кажутся такими близкими. Кто же будет от этого ужасаться! Так успокоил я
себя, но вдруг кто-то стал царапать в новую стену, и громче прежнего
послышались тяжкие вздохи, словно исторгнутые в ужасающей тоске
предсмертного часа. "Да, это несчастный запертый зверь, - вот сейчас я
громко крикну, хорошенько притопну ногой, тотчас все смолкнет или зверь там,
внизу, явственнее отзовется своим естественным голосом". Так я раздумываю, а
кровь стынет в моих жилах, холодный пот выступает на лбу; оцепенев, сижу я в
креслах, не в силах подняться и еще менее того вскрикнуть. Мерзкое царапание
наконец прекратилось, снова послышались шаги,- жизнь и способность к
движению пробудились во мне: я вскакиваю и ступаю два шага вперед; но тут
ледяной порыв ветра проносится по зале, и в тот же миг месяц роняет бледный
свет на портрет весьма сурового, почти страшного человека, и будто сквозь
пронзительный свист ночного ветра и оглушительный ропот моря отчетливо слышу
я, как шелестит его предостерегающий голос: "Остановись! Остановись, не то
ты подпадешь всем ужасам призрачного мира!" И вот дверь захлопывается с
таким же грохотом, как перед тем; я явственно слышу шаги в зале; кто-то
сходит по лестнице, - с лязгом растворяется и захлопывается главная дверь
замка. Затем будто кто-то выводит из конюшни лошадь и по прошествии
некоторого времени ставит обратно в конюшню; потом все стихло! В ту же
минуту услышал я, что мой дед в соседней комнате тревожно вздыхает и стонет.
Я разом пришел в себя, схватил свечи и поспешил к нему. Старик, по-видимому,
метался в дурном, тяжелом сне.
- Пробудитесь, пробудитесь! - закричал я, взяв его нежно за руку и
подняв свечу так, что яркий свет ударил ему в лицо. Старик вздрогнул,
испустил (*35)неясный крик, потом ласково поглядел на меня и сказал:
- Ты хорошо сделал, тезка, что разбудил меня. Ах, мне привиделся дурной
сон, и тому виной только эта комната и зала, ибо я вспомнил минувшее и много
диковинного, что здесь случилось. Но все же постараемся выспаться
хорошенько! - С этими словами старик завернулся в одеяло и, казалось, тотчас
уснул. Но когда я погасил свечу и улегся в постель, то услышал, что он
тихонько творит молитву.
На другой день мы приступили к делам, - пришел эконом с отчетами,
явились люди, чтобы решить возникший спор или кое-что уладить. В полдень дед
отправился со мной во флигель, чтобы по всей форме представиться обеим
старым баронессам. Франц доложил о нас; нам пришлось подождать несколько
минут, после чего шестидесятилетняя сгорбленная старушка, одетая в пестрые
шелка и назвавшая себя камер-фрейлиной милостивейших госпож, ввела нас в
самое святилище. Там с уморительными церемониями нас приняли две старые
дамы, затейливо наряженные по стародавней моде, и я сделался предметом их
особливого удивления, когда дед, в веселом расположении духа, представил
меня как своего молодого помощника по судейской части. По их минам можно
было заключить, что они почитают мою молодость весьма опасной для
благополучия подданных Р...зиттена. Во всем представлении старым баронессам
было много смешного, однако ужасы прошедшей ночи все еще леденили мою душу,
я чувствовал, будто меня коснулась какая-то неведомая сила, или, лучше
сказать, что я приблизился к магическому кругу и оставалось сделать всего
лишь один шаг, чтобы, переступив его, безвозвратно погибнуть: словно лишь
напряжение всех моих внутренних сил могло оградить меня от ужаса, который
ввергнет меня в неисцелимое безумие. И потому-то даже старые баронессы, со
своими странными, вздымающимися, как башня, прическами, в своих удивительных
штофных платьях, убранных пестрыми лентами и цветами, представлялись мне
отнюдь не смешными, а совсем призрачными и странными. Казалось, я читал в их
древних пергаментных лицах, в их прищуренных глазах, казалось, я слышал,
когда их поджатые синие губы шамкали что-то на дурном французском языке,
когда гнусавили их острые носы,- что старухи (*36) были в ладах со зловещим
приведением, бродящим по замку, а возможно, и сами способны учинить что-то
жуткое или ужасное. Дед мой, будучи великим охотником до всяких шуток,
балагуря с ними, завел их своей иронией в такие дебри, что будь я в другом
расположении духа, то не знал бы, как подавить в себе неудержимый смех, но,
как сказано, и сами баронессы, и вся их болтовня казались мне чем-то
призрачным, так что мой дед, собравшийся доставить мне немалою потеху,
поглядывал на меня с изумлением. После обеда, едва мы остались одни в нашей
комнате, он все же спросил:
- Однако ж, тезка, скажи, бога ради, что с тобой сталось? Ты не
смеешься, не говоришь, не ешь, не пьешь? Уж не болен ли ты, или с тобой
что-нибудь стряслось?
Не запираясь, я обстоятельно рассказал ему все, что приключилось
прошедшей ночью. Я ни о чем не умолчал, особенно подчеркнув, что выпил много
пуншу и читал Шиллерова "Духовидца".
- Надобно в этом признаться - добавил я, - и тогда станет вероятным,
что моя разгоряченная фантазия создала все эти призраки, на самом деле
бродившие лишь в моем собственном мозгу. - Я полагал, что дед жестоко
напустится на меня и осыплет колкими насмешками мое общение с призраками, но
место того он помрачнел, уставился в пол, потом быстро поднял голову и,
устремив на меня сверкающий взор, сказал:
- Я не знаю, тезка, твоей книги. Однако ж не ей и не парам пунша обязан
ты этим видением. Знай же: мне привиделось то же самое, что приключилось с
тобой. Мне представилось, что я так же, как и ты, сижу в креслах подле
камина, но то, что открылось тебе только в звуках, то я отчетливо узрел
внутренним моим взором. Да, я видел, как вошел страшный призрак, как
бессильно толкался он в замурованную дверь, как в безутешном отчаянии
царапал стену так, что кровь выступила из-под сломанных ногтей, как потом
сошел вниз, вывел из конюшни лошадь и опять поставил ее туда. Слышал ли ты,
как далеко в древне пропел петух?.. И тут ты разбудил меня; я скоро поборол
злое наваждение этого чудовищного человека который все еще смущает ужасами
веселие жизни.  




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0577 сек.