Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


7

Скачать 7

   Вечером Горбунова привезли в медсанбат. Из операционной его перенесли в
палату - одну из комнат в просторном доме сельской школы.  Других  раненых
здесь пока не было. Старший лейтенант лежал у стены на носилках, и  рядом,
на полу, обхватив руками колени, сидела Рыжова в халате,  в  косынке.  Был
первый час ночи; ее дежурство недавно началось.
   Два ряда  пустых  носилок,  покрытых  серыми  одеялами,  заполняли  все
пространство большой комнаты. Керосиновая  лампа  под  бумажным  колпаком,
стоявшая на столике, слабо освещала ее. Было тихо; лишь в  коридоре  время
от времени слышались чьи-нибудь шаги. Старший лейтенант  не  шевелился  на
своей полотняной постели, и Маша не отводила от него  как  будто  сердитых
глаз. Лицо Горбунова с широким сухим лбом и плотно  сомкнутыми  веками  не
выражало  боли,  но  казалось  бесконечно  утомленным;   темные   руки   с
побелевшими  ногтями  бессильно  покоились  поверх  одеяла.   Беспамятство
старшего лейтенанта продолжалось уже много часов, и он мог  не  проснуться
больше, -  одна  из  двух  пуль,  поразивших  его,  нанесла  неоперируемое
ранение. Маша знала об этом, прислушиваясь к дыханию Горбунова, трудному и
неравномерному. Она не замечала, что  иногда  сама  дышит  почти  так  же,
замирая во время долгих пауз, когда неизвестно было, вздохнет ли  Горбунов
опять. Однако сильнее всего Маша  огорчилась  оттого,  что  не  испытывала
большого горя.
   Пережив еще  утром  неожиданное  смятение,  девушка  довольно  спокойно
приняла известие о том, что Горбунов действительно ранен.  Отыскав  его  в
коридоре школы, она почувствовала  только  удивление  и  жалость.  Комбата
несли на операцию, покрытого  до  глаз  простыней;  его  голые  желтоватые
ступни, не уместившиеся на носилках, покачивались из  стороны  в  сторону.
Молчание и немощь этого большого, сильного человека, представлявшегося  ей
как бы более взрослым,  чем  другие,  поразили  девушку.  С  посуровевшим,
строгим лицом она проводила Горбунова в операционную  и  подождала  там  у
двери. Все время она искала  в  себе  признаков  отчаяния,  естественного,
видимо, в подобный случаях, и не находила его.
   Температура у  Горбунова  непрерывно  росла.  Лицо  его  разрумянилось,
отросшая светлая борода густо выступала на пламеневших щеках.
   "Жалко как, - думала Маша, - такой молодой еще, и вот..."
   Однако гораздо большим было ее сожаление о том, что внезапно  кончился,
иссяк источник ее тайной радости, что удивительные письма уже некому будет
писать, что жизнь ее стала беднее.
   "В разведчицы пойду, - решила девушка, - или в пулеметчицы... Что мне в
тылу околачиваться?.." И она начала размышлять, каким путем осуществить ей
это давнишнее желание.  Время  от  времени  она  наклонялась  над  старшим
лейтенантом, рассматривая его так, словно видела впервые.  Но  и  в  самом
деле перед ней лежал человек, мало, в сущности, знакомый,  почти  чужой  и
ныне уходивший от нее навсегда.
   Дверь приоткрылась, и в образовавшейся  щели  показалась  голова  Клавы
Голиковой. Маша взглянула  на  подругу  и  недовольно  отвернулась.  Клава
вошла, неся котелок,  осторожно  ступая  тяжелыми  сапогами.  Она  была  в
ватнике, надетом на халат, отчего казалась непомерно растолстевшей.
   - Ну, что? - спросила она тихо, присмирев от участия.
   Маша повела головой и не ответила.
   - На, поешь, - робко шепнула Голикова, не вполне уверенная в  том,  что
ее предложение уместно сейчас.
   - Опять горох... - заметила Маша.
   - Опять...
   - Не хочу, - сказала Маша. Ее раздражали трогательные  заботы  подруги,
на которые она, в сущности, не имела права.
   - Поешь все-таки... - Голикова умоляюще смотрела на Рыжову.
   - Ладно... Поем, - сказала Маша и поставила ужин на пол.
   "Странная какая", - подумала Голикова с некоторой досадой.
   Ее сочувствие было слишком велико, чтобы  она  могла  не  желать  более
ясного, общедоступного выражения горя.
   - Ты бы поспала часок, -  посоветовала  она,  бессознательно  испытывая
Машу.
   - Как же я могу? - возразила та.
   - Я посижу за тебя, - предложила Голикова.
   - Нет, не надо...
   Клава опустилась на пол и нежно обняла подругу.
   - Знаешь, я комиссару нашему все рассказала, - сообщила она.
   - Зачем это? - встревожилась Маша.
   - Он тебе разрешил за Горбуновым ухаживать...
   Маша ничего не ответила,  и  Голикова,  обидевшись,  помолчала.  Потом,
по-своему истолковав сдержанность подруги, горячо шепнула ей на ухо:
   -  Ты  не  отчаивайся...  Может,  еще  отлежится...  Я   уверена,   что
отлежится...
   Маша не произнесла ни слова, и Клава печально вздохнула.
   - Закури, Муся,  -  предложила  она.  -  Говорят,  от  папироски  легче
становится... Я сверну тебе, хочешь?
   - Глупости какие, - сказала Маша.
   - Все бойцы советуют...
   Клава тихонько погладила руку Маши.
   - А хочешь знать, от чего действительно бывает  легче?  -  доверительно
прошептала она. - От мести!..
   - Это правильно, - согласилась Маша.
   Голикова прижала ее к себе.
   - Переживания какие! - сказала она почти обрадованно.
   -  Уйди,  Клавка!  Уйди,  прошу  тебя,  -  проговорила  Маша  негромко,
тоненьким голоском, но с такой силой, что Голикова испугалась.
   - Что? Что? - спросила она, отстранившись.
   - Ничего... Уходи! - повторила Маша; ее  глаза  полуприкрылись,  легкая
тень ресниц дрожала на щеках.
   - Да что с тобой? - прошептала Голикова.  Маша,  не  отвечая,  опустила
голову.
   - Ох, прости меня! - слабо крикнула Клава, ощутив вдруг на  лице  слезы
сочувственного восторга.
   Добрые круглые глаза ее часто мигали. Она поспешно отступала к  выходу,
чувствуя, наконец, запоздалое удовлетворение.
   Дверь  стукнула,  затворившись  за  Голиковой,  и  Маша  взглянула   на
Горбунова. Веки его были разомкнуты и  серые  блестящие  глаза  устремлены
вверх. Маша быстро встала на колени и замерла в ожидании.
   Горбунов пристально  рассматривал  темный,  затененный  потолок,  такой
высокий, что вначале он показался ему  облачным  вечерним  небом.  Старший
лейтенант не догадывался  еще,  где  он  находится,  однако  не  испытывал
особенного любопытства. Он чуть повернул  голову,  и  в  поле  его  зрения
появилась стена, такая же темноватая, пустынная, как  в  тюрьме.  Горбунов
опустил глаза еще ниже и увидел  девушку,  которую  сейчас  же  узнал.  Не
удивившись, словно все это происходило с ним во сне, он остановил на  Маше
вопрошающий взгляд.
   - Проснулись!.. - сказала она задрожавшим голосом.
   "Я проснулся... - подумал Горбунов. - Разве я уже проснулся?"  -  И  он
без интереса подождал, что последует дальше.
   - Я... - выговорил он и умолк, шевеля запекшимися губами. - Я ранен?  -
спросил он, так как  еще  не  знал  этого  точно.  Его  неприятно  поразил
собственный голос: тихий, с хрипотцой.
   - Не сильно, - сказала девушка.
   Горбунову показалось вдруг, что в комнате не хватает воздуха; скуластое
лицо его стало испуганным.
   - Маша? - спросил он.
   - Я и есть, - запнувшись, ответила девушка.
   Она машинально потянулась к косынке, чтобы  поправить  ее,  но,  поймав
себя на этом желании, поспешно опустила руки.
   - Как? - прошептал Горбунов и задвигал локтями, стараясь приподняться.
   - Лежите, лежите, - сказала Маша.
   - Как же? Как? - спрашивал старший лейтенант.
   Он был очень слаб и  поэтому  не  мог  совладать  со  своим  волнением.
Жестковатый рот его кривился.
   - Вот, приехала... - сказала Маша.
   - А я... я не знал...
   Горбунов закрыл на секунду глаза и вновь поднял веки. Он видел Машу, ее
овальное  личико,  полный,  небольшой  рот,  утиный  носик,  видел  глаза,
излучавшиеся на него, - они показались Горбунову ярче и  больше,  так  как
Маша похудела. Он видел ее со всеми достоинствами, какими наделила девушку
его пристрастная память о ней, со всем  тем,  что,  быть  может,  осталось
неизвестным для других. Поэтому Маша казалась ему  более  прекрасной,  чем
позволяло его обессилевшее сердце.
   - Как это... я не знал? - повторил Горбунов, бессмысленно двигая руками
по одеялу.
   - Тише... Вам нельзя, - сказала Маша.
   Но словно кто-то шепнул в ее душу "можно", отвечая тому, что  слышалось
в голосе Горбунова, было написано на его красном от жара лице.
   - Давно... приехали? - спросил старший лейтенант.
   - Три дня уже... - ответила Маша, порозовев от непонятной неловкости.
   - Поправились... значит?
   - Отлежалась, - сказала девушка.
   Горбунов громко всхлипнул и поморщился. Он чувствовал себя растроганным
до такой степени, что это было похоже на страдание.
   - Отлежалась... - прошептал Горбунов.
   "Он плачет", - подумала Маша, пораженная силой чувства, обращенного  на
нее. Взволновавшись, она опустила лицо.
   - Маша! - тихо позвал Горбунов.
   - Что вам? - спросила она так же шепотом, снова сев на пол.
   - Дайте руку, - попросил он.
   - Зачем? - сказала Маша.
   Она пододвинулась и протянула руку ребром, как  для  пожатия.  Горбунов
взял ее пальцы, и они сложились податливым кулачком в его ладони.
   - А я... не знал, что вы здесь... - опять повторил  он,  словно  это  и
было самым важным.
   - Да, - сказала девушка.
   - А вы уже... третий день... здесь...
   Горбунов не говорил ей о счастье, которое испытывал, - не  потому,  что
робел или стыдился... Но счастье  его  было  таким  полным,  что  казалось
естественно разумеющимся.
   - Я так и думал... что вы приедете, - продолжал Горбунов.
   Он моргнул, стряхнув с ресниц слезу, покатившуюся по огненной щеке.
   - Думали, - сказала девушка.
   - Я ждал вас...
   - Да, - прошептала Маша.
   Лицо  ее  опять  посуровело;  на-виске  возле  самой  косынки   заметно
проступила под кожей синеватая жилка, как от физического напряжения.
   "Что это со мной? - удивлялась Маша. - Почему я так волнуюсь?.."
   Она внимательно посмотрела на старшего лейтенанта и как будто не узнала
его. На Горбунове была чистая, почти не смятая сорочка,  из-под  отложного
воротника  которой  виднелся  узкий  треугольник  розовой  шеи.   И   Маша
почувствовала в этом что-то домашнее, доверчивое, юношеское.
   - Я... я так ждал вас... - повторил старший лейтенант.
   - Да, - сказала девушка.
   "Скверная я... ой, скверная!" - подумала она, упрекая себя  в  недавнем
покое сердца, представлявшемся ей теперь таким эгоистическим.
   За дверью раздались голоса, потом кто-то пробежал по коридору,  -  Маша
ничего не слышала. Она ощущала на руке горячую ладонь Горбунова;  ей  было
смутно и немного страшно... Прошла минута, не больше, и как будто не стало
комнаты, где она  сидела,  расширившейся  до  невидимых  пределов.  Желтый
кружок света от лампы быстро расплылся, замерцал  стакан  воды  на  столе,
шприц загорелся, как звезда, в облаке ваты.  Сияние,  наполнявшее  воздух,
становилось все ярче, и бесчисленные теплые лучи  протянулись  к  девушке,
растопляя ее нежность. "Я пропала, - мелькнуло в голове  Маши.  -  Пропала
навсегда", - подумала  она  с  радостью  и  облегчением  от  невозможности
что-либо изменить.
   - Вы сердитесь? - словно издалека прозвучал голос Горбунова.
   - Что? - не поняла она.
   - Сердитесь на меня?
   - Нет, - сказала Маша.
   "Что он говорит?" - удивилась она и нахмурилась.
   - Я вижу, что сердитесь, - сказал Горбунов.
   Маша  покачала  головой  и  рассеянно  улыбнулась...   Потом   тихонько
освободила свои пальцы...
   Внезапно Горбунов почувствовал резкую боль. Он замолчал, прислушиваясь,
но не смог  сразу  определить,  где  именно  она  родилась.  Что-то,  пока
неизвестное, происходило в его теле, уже как будто не принадлежавшем  ему.
И сознание  полной  зависимости  от  того,  что  помимо  его  воли  сейчас
совершалось в нем, встревожило Горбунова. Он посмотрел на свои  руки,  еще
раз удостоверившись таким образом  в  их  существовании.  Затем  пошевелил
ступнями и, хотя боль усилилась от движения, испытал ни с чем не сравнимое
ощущение: ноги его были целы.
   - Вот... придется поваляться...  немного,  -  проговорил  Горбунов:  он
хотел узнать, куда и как его ранило, но не решался спросить об этом.
   - Ничего, - сказала Маша, - ничего опасного.
   Замечание Горбунова вернуло ее к действительности,  но  теперь  она  не
сомневалась в том, что все обойдется  благополучно.  Как  и  многие  очень
молодые  люди,  Маша,   вопреки   очевидности,   не   могла   поверить   в
бессмысленность несчастья. Оно казалось  невозможным  просто  потому,  что
было бы сейчас несправедливым.
   - Нас сразу... не  возьмешь,  -  сказал  старший  лейтенант,  глядя  на
девушку испытующими глазами.
   - Это точно, - ласково  подтвердила  она  и  встала  на  колени,  чтобы
поправить подушку.
   - Придется... недельку-другую полежать, - проговорил Горбунов.
   Лицо Маши, склоненное над ним, было совсем близко, но глаза ее смотрели
мимо.
   - Может, и больше, - сказала девушка, - там видно будет...
   -  Ну,  месяц...  -  Горбунов  ловил  взглядом  выражение  глаз   Маши,
возившейся теперь со сползшим на сторону одеялом.
   - Трудно сказать... Может, побольше месяца, - ответила она.
   - Побольше не годится, - проговорил старший лейтенант.
   Он осторожно сунул руку под одеяло и нащупал на груди край повязки.
   - Вот вы какой, - нараспев сказала Маша. - Обратно торопитесь... -  Она
с признательностью посмотрела на Горбунова.
   "Сюда, значит... - содрогаясь, подумал он. - Плохо... Сейчас  упаду..."
- припомнилась Горбунову его последняя мысль в бою.
   И  заключительная   картина   атаки   -   голубое,   словно   эмалевое,
пространство, залитое водой, бойцы  в  мокрых,  сверкающих  касках,  белый
огонь немецких пулеметов - как будто осветилась в его памяти.
   - Маша... Не слышали... как мой батальон? - спросил он обеспокоенно.
   - Не слышала... В порядке, наверно, - заметила девушка.
   - Нет, - сказал Горбунов.
   - Как нет?
   Старший лейтенант отрицательно качнул головой.  Он  вспомнил  уже  все:
солдат, залегших в грязи, и свою напрасную попытку поднять их...
   "Вот все и кончилось..." - подумал Горбунов, адресуясь мысленно к  тем,
кто послал его в ату атаку.
   Он ощутил вдруг странное удовлетворение, как будто несчастье, постигшее
лично  его,  было  чем-то  закономерным.  Но  оно  естественно,  казалось,
увенчивало его недавние бесплодные усилия. Самая рана его становилась  как
бы упреком, который он не мог высказать, пока был в строю.
   - Перевязали меня? - спросил он.
   - Перевязали... Теперь только лежать... Командую здесь  я,  -  пошутила
Маша.
   - Слушаю, - сказал Горбунов и  раздвинул  губы,  силясь  улыбнуться,  -
боль, охватившая его грудь и левое плечо, все время усиливалась.
   - Лукина... комиссара моего не привозили? - спросил старший лейтенант.
   - Нет... Не знаю, - ответила девушка.
   Она думала о том, что завтра-послезавтра Горбунова эвакуируют и  теперь
уже ей надо ждать, пока он выздоровеет. Мысль,  что  лечение  может  и  не
понадобиться, не приходила Маше больше в голову. Радостное, полное надежды
чувство, родившееся у нее, казалось, даровало Горбунову  долгую  жизнь,  -
для чего же иначе оно возникло?..
   - Воды мне... Можно? - попросил Горбунов.
   Пальцы его под одеялом мяли простыню. Давящая боль  в  груди  была  уже
невыносимой.
   Маша приподняла голову раненого и осторожно поднесла  стакан.  Горбунов
сделал глоток, зубы его застучали по стеклу, и он отвернулся.
   - Ослаб я... все-таки... - выговорил он.
   - Ничего... Теперь отдыхайте, - тонким голосом произнесла Маша.
   - Отосплюсь... по  крайней  мере,  -  сказал  Горбунов,  снова  пытаясь
улыбнуться, но все мышцы его были  страшно  напряжены,  и  он  лишь  слабо
оскалился.
   "Что это? Почему?" - спрашивал себя Горбунов.  Он  сцепил  под  одеялом
руки и крепко стискивал, чтобы не кричать. - "Долго я этого не выдержу", -
испугался он  и  взглянул  на  Машу,  боясь,  что  она  догадается  о  его
страданиях. - "Что это? Что?" - вопрошал  он,  недоумевая  перед  жестокой
изобретательностью неудач, не устававших преследовать его.
   Казалось, он только для того  и  видел  сейчас  эту  девушку,  чтобы  с
особенной силой испытать печаль своего положения. Его отчаяние было  таким
сокрушительным, что он попытался поторговаться с судьбой.
   "Пусть болит завтра, пусть болит долго, если так надо, - подумал он,  -
лишь бы сейчас меня отпустила это боль". Он знал, что его могут усыпить  и
тогда прекратятся мучения, но его страшило расставание с Машей.
   - Ну... как вы жили... в Москве? - спросил он.
   - Никого, понимаете, не застала дома, - ответила девушка.
   - По-че-му? - раздельно проговорил Горбунов.
   - Мать с отцом уехали на Урал... Сестра с племянницей - в деревне.  Так
и не повидала их, - пожаловалась Маша.
   Она сидела боком к лампе; свет золотил ее щеку, маленькое ухо, открытую
шею. Глаза девушки мягко светились в тени, покрывавшей большую часть лица.
И Горбунов любовался его жадно, торопливо, потому что страдания  его  были
ужасны...
   - Скучали... наверно? - медленно сказал он.
   - Нет... Скучать не пришлось... Как только приехала, соседи  сбежались.
Ахают, задают вопросы... Прямо хоть митинг  открывай...  Потом  в  райкоме
была. Приняли там замечательно.
   Горбунов уже плохо понимал Машу, - он был  поглощен  неравной  борьбой.
"Ты так со мною, так, - словно говорил он своей боли, - хорошо же...  А  я
не поддамся, я вот так..."
   Он не мог кричать в присутствии Маши,  но  его  боль  требовала  крика,
словно мольбы о пощаде. И Горбунов опять  дрался  со  всем  мужеством,  на
какое был способен. Силы его, однако, слабели в этом поединке.
   - Вам больно? - спросила девушка, внимательно глядя на него.
   - Нет, - ответил Горбунов.
   "Маша!.." - мысленно произнес он, и лицо его смягчилось. В  эту  минуту
он прощался с девушкой, как бы отказываясь от нее.
   Маша встала, подошла к столу и что-то делала  там.  Она  закрыла  собой
лампу, но тонкая полоска света очерчивала  овал  ее  лица,  узел  косынки,
покатое плечико. Через несколько минут она вернулась к носилкам.
   - Не спите еще? - спросила она, улыбаясь.
   Горбунов громко скрипнул зубами.
   - Водки... Можно мне?.. - сказал он.
   - Вам больно? - прошептала Маша.
   - Нет...
   Пылающее лицо Горбунова было багровым, и только  сухие  губы  побелели,
обесцветились. Глаза его стали как будто слепыми.
   - Что же вы? - вымолвила девушка и, не закончив, быстро пошла к столу.
   Горбунов ухватился за брусья носилок. Крик раздирал его грудь, бился  в
горле, но Горбунов не разжал стиснутых челюстей. Когда Маша со  шприцем  в
руках вернулась, старший лейтенант снова был без сознания.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1011 сек.