Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Елена Кейс - Ты должна это все забыть

Скачать Елена Кейс - Ты должна это все забыть

 Глава 1


Родилась я в Оренбурге и спала в корыте. Семья наша эвакуировалась в
этот уральский город вместе с ленинградским Малым оперным театром, в котором
мой папа работал концертмейстером. Сестре моей, Анечке, в то время как раз
исполнилось два года. С моим рождением она сразу стала старшей сестрой, а
потому и взрослой. Из-за трудностей военного времени никто не хотел моего
рождения. Мама мечтала сделать аборт, но по указу Сталина от 1938 года
аборты были запрещены. За нарушение указа - тюремное заключение. Поэтому
хочешь - не хочешь, а Сталину я обязана жизнью. Вот такой парадокс
получился.
Папа с концертной бригадой выступал в госпиталях и выезжал на передовую
линию фронта. Мама хоть и была архитектором, но пошла работать посудомойкой
в привокзальное кафе. К слову сказать, за четыре года эвакуации она стала
заместителем заведующего, и это изменило всю нашу дальнейшую жизнь. Кормить
меня у мамы не было времени, а потому я с упоением, хотя и безрезультатно,
сосала мочку бабушкиного уха. С каждым днем мочка распухала и увеличивалась
в размере, напоминая диковинный плод, выросший на бабушке при моем активном
участии. Но ничего этого я, конечно, не помню, а знаю из рассказов мамы с
папой. То есть для меня самой меня еще как бы не было.
Мои первые воспоминания живут в Ленинграде, в огромной коммунальной
квартире на Литейном проспекте 38, куда наша семья вернулась в 1945 году. У
нас было две смежные комнаты, заполненные неумолкающим трамвайным звоном и
грохотом переключающихся стрелок на рельсах. Мне это очень нравилось и
создавало иллюзию вечного участия в уличной суете. Одними из многочисленных
наших соседей по квартире была еврейская семья по фамилии Коган. Высокая,
дородная, яркая, с рыжими волосами - тетя Тамара, ее муж - дядя Зоня и две
дочери - Циля и Лариса. Циля была нашего возраста, и мы с ней дружили.
Лариса, которой было лет двенадцать, осталась в моей памяти серьезной и
недоступной. Дядю Зоню я скорее всего бы забыла, если бы не один забавный
случай, засевший в моей памяти.
Летом мы отдыхали вместе с ними в дачном поселке Кавголово под
Ленинградом. Мне в то время было четыре года, и это был мой первый летний
отдых за городом. Мы с Цилей возвратились с озера и зашли к ним домой. Дядя
Зоня сидел один, пил водку и аппетитно хрустел соленым огурцом. "Ну что,
пигалицы, выпьем за компанию?" - обратился он к нам. Мы были в восторге от
такого предложения. Он налил нам по рюмке, отрезал огурец, и мы, стараясь
опередить одна другую, опустошили содержимое. Дядя Зоня хохотал, и мы вместе
с ним. "Ну, а теперь марш отсюда", - скомандовал он уморительно грозным
тоном. Я встала - мир перевернулся в глазах моих. Устоять на ногах не было
сил. Я опустилась на четверенки и поползла к кровати, и хохот дяди Зони бил
мне в уши. Потом пришел папа, что-то громко и сердито говорил дяде Зоне,
затем взял меня на руки, и тут меня вывернуло наизнанку. С тех пор и по сей
день у меня отпала охота к спиртному.
Когда Анечке исполнилось шесть лет, папа начал учить ее играть на
скрипке. На этом и закончилось ее детство. Я играла в куклы, а Анечка
становилась к пюпитру. Уголок свой я организовала за шкафом и могла
просиживать там часами. Игрушек у нас не было, и приходилось пускать в ход
фантазию. Однажды пришло мне в голову поиграть в магазин. Я принесла за шкаф
булку, сахар, печенье и организовала прилавок. Дело было только за деньгами
- и торговля бы пошла полным ходом. В этот момент взгляд мой упал на стол,
где лежали Анечкины ноты. Это была потрясающая идея - нарезать из нот
деньги. Я взяла ножницы и аккуратно нарезала полоски разной длины: много
точечек - большие деньги, мало - маленькие. Игра была в самом разгаре, когда
я услышала сердитый папин голос, обращенный к Анечке: "Что значит ты не
знаешь, где твои ноты? А где твоя голова - ты знаешь?!" Анечка стояла у
пустого пюпитра и боялась на папу взглянуть. "Я оставила их на столе", - с
сомнением произнесла она, уже сама себе не веря. Папа разозлился и кричал,
что ничего путного из моей сестры не получится. Смысл происходящего начал
медленно, но устрашающе доходить до меня. Я тихонько собрала все обрезки и
остатки изуродованных нот, положила их себе в трусики и поспешно вышла из
комнаты. В это время Лариса, соседка, выносила в ведре мусор. Я выкинула
ноты к ней в ведро и, облегченно вздохнув, спокойно и уверенно прошла мимо
Анечки с папой в свой угол.
Через некоторое время папа успокоился, дал Анечке другие ноты, и они
начали заниматься. Часа через три к нам приехал в гости папин родной брат -
дядя Яша. Он был шумный и веселый. Обнимая папу, он сообщил, что купил для
нас с Анечкой билеты в кукольный театр. "Ленку ты можешь взять, а Аня
наказана и останется дома", - ответил папа. И мы с дядей Яшей ушли. Шел
спектакль "Аленький цветочек". Моя любимая сказка. В антракте дядя Яша купил
мне конфет и газированной воды. Конфеты я съела, а фантики решила подарить
Анечке. Дело в том, что в то время мы очень увлекались игрой в "фантики".
Суть ее заключалась в том, что фантики определенным образом складывались,
образуя квадрат. Затем такой квадратик клали на ладонь и били ладонью по
столу. Фантик отлетал и приземлялся на стол. Следующий играющий проделывал
то же самое со своим фантиком, стараясь накрыть первый. Если ему это
удавалось, он забирал оба фантика себе. Конфет в обертке тогда было мало, и
каждый фантик мы очень берегли.
Вернувшись домой со спектакля, я застала Анечку с Цилей, играющими в
фантики. Я подошла к моей сестричке, вытащила горсть разноцветных оберток и
сказала, гордясь своей щедростью: "Посмотри, что я принесла тебе в подарок!"
Анечка взглянула на фантики, потом на меня и сказала с горечью: "Эх, ты! Все
конфеты съела, а мне принесла бумажки!" Я помню, как мне стало стыдно. Я
помню это чувство до сих пор. "Прости", - прошептала я и отошла.
Вечером папа с удивлением всем рассказывал, что ноты как будто
испарились. "Я перерыл весь дом, - говорил он, - но их как будто нечистая
сила унесла". Случайно этот разговор услышала Лариса. "Вы ищете ноты? -
спросила она. - Да ведь Леночка какие-то ноты выбросила мне в ведро". Папа
потерял дар речи. "Уйди с моих глаз, - гневно сказал он. - Мне неприятно
тебя видеть!" Я забралась за шкаф и горько заплакала. Лучше бы папа наказал
меня, ударил, наорал. А он просто презирал меня. Я плакала и давала себе
слово никогда, никогда в жизни не быть такой трусливой и никогда не лгать.
Вообще воспитывал нас папа наглядными примерами. Помню, ранней весной
пошли мы с ним в канцелярский магазин. Папа купил огромный рулон плотной
зеленой бумаги. Такой бумагой покрывали обычно письменный стол, чтобы не
запачкать его чернилами. И мне захотелось этот рулон нести самой. "Это очень
тяжело для тебя", - сказал папа. Но я ныла и приставала к нему до тех пор,
пока он не сказал: "Я дам тебе эту бумагу при одном условии: ты будешь нести
ее до самого дома". Я тут же согласилась и взяла рулон. Через минуту я
поняла, что нести его тяжело и неудобно. Его не за что было ухватить, и он
выскальзывал из моих рук. "Я больше не хочу", - сказала я, протягивая рулон
папе. "Я предупреждал тебя, - ответил папа. - Ты мне не поверила. Теперь
неси его сама. В следующий раз будешь думать и прислушиваться к тому, что
тебе говорят". Никакие мои мольбы не помогли. Папа шел ровным шагом, не
обращая на меня внимания. Минут через пять рулон выскользнул из моих рук и
упал в грязь. Я остановилась, с ужасом глядя на него. Папа спокойно сказал:
"Ты обещала донести его до дома". Сил у меня уже не было. Я нагнулась и
покатила его перед собой. Когда мы добрели до дома, рулон уже никому не был
нужен. Этот урок я запомнила на всю жизнь и всегда верила папиному слову.
В квартире на Литейном мы прожили два года, а потом переехали в
небольшую отдельную квартиру на улице 8-я Советская. Мама пошла учиться в
институт Советской торговли. Училась она на вечернем отделении, а утром
работала, поэтому мы ее практически не видели. У папы спектакли начинались в
восемь вечера, и он весь день был с нами. Папа заплетал нам косички, готовил
обед и читал книжки. И мы буквально обожали его. Когда кто-нибудь из
знакомых просил меня передать маме какое-нибудь сообщение, я всегда
отвечала: "Я лучше скажу это папе". "Почему?" - удивлялись знакомые.
"Понимаете, - серьезно отвечала я, - у нас папа - это мама, а мама - это
папа". Такое "соотношение сил" оставалось в нашем доме всегда.
Когда мне было пять лет, я уже умела читать по слогам, но это было
неинтересно, и я предпочитала, чтобы папа читал мне вслух. Однажды он начал
читать мне рассказ Тургенева "Муму". Я слушала, затаив дыхание. В том месте,
когда барыня приказала своему крепостному глухонемому Герасиму утопить его
любимую собачку, папа отложил книгу и сказал: "Ну, а дальше читай сама". Я
умоляла его, давала обещание каждый день читать самостоятельно, но папа
стоял на своем: "Если ты хочешь узнать, что произошло с Муму, ты дочитаешь
рассказ сама". И я дочитала. Заливаясь слезами от жалости к Муму и Герасиму,
я по слогам пробиралась к печальному концу. Дочитав рассказ и убедившись,
что Муму в конце-концов утонула, я не могла в это поверить. До сих пор все
сказки и рассказы, которые читал мне папа, имели счастливый конец. Я не
могла представить себе, что бывает по-другому. В пять лет папа разбил этот
миф, подготавливая меня к суровой реальности окружающей жизни. Именно с тех
пор я начала читать самостоятельно.
Когда папа сердился на нас, мы понимали его с одного взгляда. Ему не
надо было повторять нам свое требование два раза. Если мы не слушались,
достаточно было ему посмотреть на нас внимательно и строго, как мы тут же
переставали баловаться. Происходило это совсем не потому, что мы его
боялись. Просто мы безумно дорожили его отношением и не хотели его
расстраивать. С папой мы ходили гулять, в зоопарк, в кино. Он без устали мог
рассказывать нам удивительные истории. У него всегда находилось время и
терпение отвечать на наши бесконечные вопросы. Он находился рядом с нами во
время наших болезней и был всегда удивительно нежен и заботлив. Даже сейчас,
по прошествии многих лет, я помню тепло и ласку папиных рук, и мне хочется
возвратиться в мое детство, сесть к папе на колени, прижаться к его щеке и
замереть от восторга и любви к нему.
Папа никогда не поднимал на нас руку, именно поэтому на всю жизнь я
запомнила случай, когда он в первый и последний раз отшлепал меня. Я уже к
тому времени училась во втором классе. Занятия в школе начинались в три часа
дня. Утром я отправилась гулять, и папа несколько раз повторил мне, чтобы я
вернулась домой не позже двух часов дня. Я вышла на улицу. Был яркий,
солнечный весенний день. Встретила подружек, и мы пошли к ним во двор играть
в "скакалки". Дворы в нашем районе были проходные и напоминали лабиринт.
Даже когда мы, девочки, назначали встречу друг другу в чьем-нибудь дворе,
нам надо было как-то уточнить место. Например, мы говорили: "Давайте
встретимся в том дворе Нелльки Корниловой, в котором три мусорных бачка". В
тот день мы с упоением скакали через веревочку в одном из таких дворов,
"ленинградских колодцев", как их прозвали взрослые. По части "скакалок" я
была виртуозом и энтузиастом. Это был первый день после долгой зимы, когда
мы смогли начать наши любимые игры. Я забыла обо всем на свете. Куртка моя
валялась в грязи, волосы растрепаны, платье испачкано. О времени не думал
никто. В этот момент в арке двора появился папа. Если бы от неожиданности я
могла зависнуть в воздухе, я бы так и сделала. Ноги мои перестали меня
слушаться, и я запуталась в веревке. Папа подошел ко мне, отбросил скакалку
в сторону, одной рукой поднял мою куртку, а другой резко взял меня за руку.
При этом он не произнес ни слова. Так же молча мы шли домой: папа чуть
впереди, я - моя рука в его - сзади. Когда мы зашли в парадную и поднялись
на второй этаж, папа не выдержал. Тут же, на лестничной площадке, он всыпал
мне, как говорят, по первое число. Вечером я слышала, как он рассказывал все
маме и страшно переживал, что не сдержался. "Но ты пойми, Мусенька, -
жаловался он маме, - эта разбойница свела меня с ума. Ведь я же обегал все
дворы, передумал черт знает что. А она скачет себе - и только ветер в
голове!"
С Анечкой мы жили очень дружно, и я не могу вспомнить ни одной ссоры с
ней. Она всегда относилась ко мне, как к маленькой девочке, нуждающейся в
защите и покровительстве, и я с удовольствием и обожанием исполняла эту
роль. В те немногие часы, когда она была свободна от занятий, мы сидели
вместе и выдумывали фантастические истории, в которых мы были главными
героинями. Ее авторитет для меня был непререкаем, и это чувство сохранилось
во мне практически до сих пор. По характеру и темпераменту мы были очень
разными. Она - серьезная, вдумчивая, любившая погружаться в себя, и я -
веселая, взбалмошная, вечно окруженная подружками. Возможно, именно эта
"разность" помогала нам дополнять друг друга и делала наше общение
необходимым и бесконфликтным.
Когда я перешла в пятый класс, мы переехали в значительно большую
трехкомнатную квартиру на Невском проспекте 146. Нам с Анечкой пришлось
поменять школу. Анечка уже к тому времени серьезно занималась на скрипке,
ходила кроме обычной школы в музыкальную и была всегда занята. Практически
все свое время она посвящала скрипке. Конечно, не всегда она занималась с
удовольствием, но она знала, что вопрос о занятиях на скрипке обсуждению не
подлежит. Обычно папа занимался сам в одной комнате, Анечка - в другой, и до
меня доносилась эта какофония звуков. Иногда, если Анечке попадалась
интересная книга, она ставила ее на пюпитр, поверх нот, и, играя
автоматически бесконечные упражнения, с увлечением читала ее. Не дай Б-г,
если папа заставал ее за такими занятиями. Измена скрипке - единственное,
что выводило его по настоящему из себя. Когда Анечка еще была маленькая и
занималась с папой первый год, я часто слышала, как он кричал ей: "Ну,
почему, как только ты возьмешь в руки скрипку, ты обязательно хочешь пить,
потом писать, потом еще что-нибудь! Будь любезна закончить со всеми
посторонними делами до занятий". Иногда Анечка в те моменты, когда у нее
что-нибудь на скрипке не получалось, и папа был раздражен, предпочитала
написать в штаны, чем признаться папе, что она хочет в туалет. Сидя за
своими уроками, я слышала, как папа кричит: "Выше си-бемоль! Болван! Тебе
что, слон на ухо наступил?!" Больше всего меня поражало, что, закончив такое
занятие, папа подходил к Анечке, обнимал ее и говорил: "Вот сегодня ты
позанималась как следует. Молодец! Я очень тобой доволен!" Нет, я не хотела
бы заниматься на скрипке!
Итак, мы поменяли школу, и я пришла в незнакомый класс. "Новенькую"
встретили враждебно. Со мной никто не разговаривал и на переменках не
подходил, но если на уроках я отвечала на вопрос, на который никто не мог
ответить, со всех сторон в мою сторону несся шепот: "Воображуля!" Из-за
всего этого я страшно переживала. А заводилой такого ко мне отношения была
самая симпатичная, самая бойкая, самая веселая и самая умная девочка в
классе - Таня Белогородская. Она была всеобщей любимицей - и учителей, и
учеников. Однажды я заболела и в школу не пришла. В первый день никто из
класса не навестил меня. А на второй день Таня зашла ко мне. Она была тихой
и серьезной. "Я принесла тебе письмо, - сказала она. - Если захочешь, потом
позвони мне". И ушла. Я вскрыла конверт. Таня писала, как она виновата
передо мной и как настроила весь класс против меня. Писала, что ей очень
стыдно и что больше такое не повторится. И если я прощу ее, то она просит
меня позвонить ей по телефону. Господи, как я была рада. Я понимала, как
трудно было ей, такой гордой, написать это покаянное письмо. С тех пор
началась наша дружба. Прошло сорок лет, но не было и не будет у меня более
преданного и любимого друга, чем Татьяна. Мы дружим до сих пор. В моей жизни
было много горя и измен близких людей, но никогда моя подруга не предала
меня. Через много лет на допросе в КГБ следователь был вынужден признать: "У
вас хорошая подруга, Елена Марковна. В этом вам можно позавидовать". Я знала
это и без него. С подругой мне в жизни повезло, а это не так уж мало.
Закончила я школу с золотой медалью. Таня, кстати, тоже. Мама к этому
времени работала на торговой базе инспектором по качеству плодовых
продуктов. Человеком она была исключительно инициативным, деловым и
трудоспособным. Работа полностью поглощала ее. На ней лежала огромная
ответственность. И как я понимаю теперь, она была настоящим бизнесменом.
Однако такая деятельность в условиях советской экономики не только не
поощрялась, но была исключительно опасной. Всю жизнь мама играла с огнем и
укрощала его. Она безумно любила свою семью и рисковала ради нее. Она
создавала нам комфортную жизнь, не имея времени сходить в парикмахерскую. Я
помню в детстве меня всегда раздражала ее занятость. Бывало, в редких
случаях, когда она сидела с нами и разговаривала, она вдруг на полуслове
вставала и шла звонить кому-нибудь по телефону. Я страшно обижалась. Папа
никогда так не поступал. Уже будучи взрослой, я поняла, какой непосильный
груз мама взвалила на свои плечи и несла его одна, предоставив нам
возможность шагать налегке.
Папу мама обожала всю жизнь. Папа был очень красивый. Даже в старости
он еще обращал на себя внимание. Помню, бабушка, мамина мама, как-то
рассказала мне, что в молодости, до свадьбы, папа пользовался огромным
успехом у женщин. Я, честно говоря, думаю, что и после свадьбы тоже. Но не в
этом дело. Когда мама с папой поженились, бабушка вначале жила с ними.
Однажды, когда мамы с папой не было дома, раздался звонок в дверь. "Кто
там?" - спросила бабушка. "Я - теща Марка Лейкина. Хотела бы с ним
поговорить", - ответил женский голос. "Это становится интересным, - подумала
бабушка. - Если она теща, то кто же тогда я?!" Оказалось, что до свадьбы
папа несколько лет жил с какой-то балериной. Связь их зарегистрирована не
была, но мать этой балерины была уверена, что это серьезно и на всю жизнь.
Когда папа вдруг исчез, она разыскала его и хотела вернуть "домой", думая,
что у него очередное легкое увлечение. Бабушка, поговорив с этой мнимой
тещей, страшно расстроилась. Когда мама вернулась домой, бабушка рассказала
ей все и добавила: "Мусенька, пока не поздно, оставь его. Он испортит тебе
жизнь". На что мама ответила: "Разломать брак не сложно, гораздо труднее
поставить под него фундамент. Вот этим я и займусь". И занялась. И
построила. Надежно и прочно. Недаром она была архитектором.
Когда я закончила школу, Анечка уже жила в Москве. Случилось это так.
После седьмого класса обычной и музыкальной школ Анечка поступила в
специальную музыкальную десятилетку при Консерватории. Это была очень
престижная школа, ученики которой почти автоматически поступали в
Консерваторию. Анечка была очень способной, училась прекрасно и закончила
школу с серебряной медалью. В аттестате у нее была только одна четверка - по
физике. Особенно ей удавались гуманитарные предметы. Она много читала, у нее
был прекрасный стиль и безупречная грамотность. Экзамены в Консерваторию она
сдавала с легкостью. Перед последним экзаменом, письменным сочинением, всех
будущих студентов собрали и предупредили, что перед началом занятий они
поедут на целину. Тогда как раз в Советском Союзе началась очередная
кампания по поднятию целинных земель. И, как всякая кампания, была она
политической. Сестра моя всю жизнь была человеком принципиальным и говорила
то, что думала. Но иногда сначала говорила, а потом думала. Вот и на этот
раз она встала и сказала, что посылать музыкантов на полевые работы - это
авантюра и что лично она ни на какую целину не поедет и руки калечить не
станет.
О последствиях такого заявления она даже не задумывалась. Она была
уверена, что в Консерваторию она поступит. Оставалось написать одно
сочинение, и ей достаточно было получить даже тройку, чтобы набрать
проходной балл. Она написала сочинение и уехала на юг, даже не дождавшись
результата. Вернувшись с юга и зайдя в Консерваторию, она увидела список
фамилий и рядом оценки за последний экзамен. Против ее фамилии стояла жирная
двойка. Реакцию ее можно не описывать. В приемной комиссии ей ответили, что
работы абитуриентам не показываются. Учительница литературы, преподававшая
Анечке в музыкальной десятилетке, узнав о двойке, была в шоке. Анечка была
ее лучшая ученица. Она пошла в Гороно /городской отдел народного
образования/ и написала заявление. В нем она указала, что или она не
соответствует требуемому уровню преподавания или отметка подтасована. Делу
был дан ход. Комиссия Гороно затребовала сочинение. И тут оказалось, что
сочинение исчезло. Вся приемная комиссия якобы в полном составе со всем
имеющимся у них рвением безуспешно пыталась его разыскать. Я-то знала, как
это делается. В трусики - и в ведро. Но меня никто не спросил. А Анечка
впала в депрессию. Ленинградская Консерватория опостылела ей еще до ее туда
поступления. И она уехала в Москву. И училась у лучшего в Союзе профессора
Янкелевича.
Мама страшно скучала и делала все возможное, чтобы облегчить Анечке
учебу и быт. Дело доходило до абсурда - в Москву скорым поездом отправлялись
обеды. Но истины ради надо сказать, что отправлялись не регулярно - только в
период экзаменов и концертов. Думаю, что Анечке это было не нужно. Мама
делала это для себя, и с ней никто не спорил. У нас вообще было не принято
перечить маме.
Отъезд Анечки я также переживала безумно тяжело. Это была моя первая
разлука в жизни с дорогим и любимым человеком. Наш жизненный путь
разделился, оставив в моем сердце щемящее чувство пустоты, которая
заполнялась счастьем в редкие наши встречи, всегда бурные и радостные, но с
самого начала омраченные неизбежным расставанием.
Итак, я закончила школу и поступила в ЛЭТИ им.В.И.Ульянова /Ленина/.
Это был один из ведущих электротехнических институтов Ленинграда. Училась я
на радиотехническом факультете. В нашей группе я была единственной девочкой
и единственной еврейкой. Факультет этот отличался особой строгостью по
отношению к евреям. "Известная" квота о пятипроцентной еврейской норме, о
которой нигде не было написано, но которую все прекрасно знали и принимали
как нечто само собой разумеющееся /в том числе и я/, выполнялась на этом
факультете с удивительным рвением и значительным ее уменьшением. До сих пор
не понимаю, что меня побудило пойти именно на этот факультет. Очевидно, я
решила доказать всем и себе в первую очередь, что в любую квоту пролезу.
Вообще "еврейский" вопрос, как таковой, меня в молодости не очень
волновал. Я считала, что главное - знать правила игры. А дальше все будет
зависеть от того, насколько ты искусный игрок. Впервые я столкнулась с этой
проблемой в одиннадцать лет. Дело было в 1953 году и жили мы еще на 8-ой
Советской. Как-то раз я вышла во двор, и мои подружки, с которыми я
проскакала на скакалке, наверное, полмира, вдруг закричали мне в лицо:
"Жидовка, жидовка, вы Сталина убили". Помню, я тогда обомлела, но совсем не
от того, что меня жидовкой обозвали. Для меня "жидовка" звучало вроде
"жила". А так я и сама обзывала тех, кто нечестно играет, "жилит". А больше
всего меня обидело то, что мы, якобы, Сталина убили. Я тогда Сталина очень
любила и в день его смерти горькими слезами плакала. Жутко расстроенная, в
слезах, я прибежала домой. И был тот редкий случай, что мама дома была.
Выслушав меня, она посадила меня рядом и сказала: "Прежде всего запомни:
евреи никого не убивали, а Сталина тем более. И это уже всем известно и в
газете об этом напечатано". Ну, а потом, когда я немного успокоилась, она
мне про правила игры и рассказала. Конечно, первые только ходы, для детского
возраста. В общем, с этого и начались мои познания в сложном предмете "Как
выжить еврею в России". И до поры до времени меня такая ситуация вполне
устраивала.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0751 сек.