Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Иозеф Эйхендорф - Из жизни одного бездельника

Скачать Иозеф Эйхендорф - Из жизни одного бездельника

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Колесо отцовской мельницы снова весело зашумело и застучало,усердно
звенела капель, слышалось щебетание и суетня воробьев; я сидел на крыльце,
протирая глаза, и грелся на солнышке. В это время на пороге показался отец,
в ночном колпаке набекрень; он уже с раннего утра возился ка мельнице;
подойдя ко мне, он молвил: "Ах ты, бездельник! Сидишь себе опять на
солнышке, кости греешь да потягиваешься, что есть мочи, а мне одному
отдуваться. Больше не стану тебя кормить. Весна на дворе, поди-ка по белу
свету и сыщи себе сам хлеба на пропитание!"
"Ну что же, пускай,-- возразил я, -- если я такой бездельник, пойду по
свету попытать счастье". По правде говоря, мне это было по душе: недавно мне
самому пришло на ум постранствовать; овсянка, всю осень и зиму так печально
чирикавшая под нашим окном: "Возьми меня, возьми меня, молодец!" -- теперь,
пригожей весенней порой, задорно и весело выкликала, сидя на дереве:
"Молодец, не трусь, молодец, не трусь!"
Итак, я вошел в дом, снял со стены свою скрипку (я очень недурно
играл), отец дал мне еще на дорогу малую толику денег, и я побрел по нашему
большому селу. Не без тайной радости смотрел я, как со всех сторон старые
мои знакомцы и приятели выходили на работу, рыли и пахали землю сегодня, как
и вчера, и так изо дня в день; а я шел куда глаза глядят. Я кричал беднягам
направо и налево: "Счастливо оставаться!", но никто на это не обращал
внимания, А у меня на душе был сущий праздник. Когда я наконец вышел на
широкий простор и свернул по большой дороге, я взял свою милую скрипку и
принялся играть и петь:

Кому Бог милость посылает,
Того он в дальний путь ведет,
Тому он чудеса являет
Средь гор, дубрав, полей и вод.

Кто век свой коротает дома,
Того не усладит рассвет;
Ему докука лишь знакома,
Заботы, люльки да обед.

Ручей проворный с гор несется,
И жаворонка трель слышна --
И я пою, когда поется,
Когда весельем грудь полна.

Бог -- мой вожатый неизменный.
Кто ниспослал сиянье дня
Ручьям, полям и всей вселенной --
Тот не оставит и меня.

Тут я обернулся и вдруг вижу, подъезжает роскошная карета; верно, она
ехала за мной по пятам, да я не приметил: в сердце моем все звучала песня, и
оно замирало от счастья. Из кареты выглянули две знатные госпожи и стали
прислушиваться к моему напеву. Одна из дам, помоложе, была настоящая
красавица, а впрочем, обе они мне понравились чрезвычайно. Я замолк, а
старшая приказала кучеру остановиться и с очаровательной улыбкой обратилась
ко мне: "Эй ты, веселый молодец, какие славные песни ты распеваешь!" Я, не
будь дураком, сразу ответил: "Если бы мне привелось служить вашей милости, я
бы спел песни и получше этих". Она продолжала: "Куда ты держишь путь в такую
рань?" Мне стало стыдно, что я этого и сам хорошенько не знаю, и я отвечал
задорно: "В Вену". Тут обе дамы заговорили друг с другом на чужом языке,
которого я не понял. Младшая несколько раз покачала головой, а старшая все
смеялась и наконец крикнула: "Эй ты, становись на запятки, мы тоже едем в
Вену!" Как описать мою радость! Я отвесил вежливый поклон, одним прыжком
вскочил, куда мне было указано, кучер щелкнул бичом, и мы помчались по
дороге, залитой солнцем, так что у меня ветром чуть не сорвало шляпу.
За мной уносились селения, сады и церкви, передо мной вырастали новые
селения, замки и горы, под ногами мелькали многоцветные пашни, рощи и луга,
над головой, в ясном голубом воздухе, реяли бесчисленные жаворонки, -- мне
стыдно было громко закричать, но в глубине /души я ликовал и вертелся и
прыгал на запятках, так что чуть было не уронил скрипку, которую держал под
мышкой. Тем временем солнце подымалось все выше, на горизонте показались
тяжелые белые облака, рожь слегка шелестела, а в воздухе и кругом на широких
нивах все стихло, и стало пустынно и душно; тут мне впервые вспомнилось наше
село, и отец, и наша мельница, и тенистый пруд, где было так таинственно и
прохладно, вспомнилось, как все это далеко-далеко от меня. И мне стало так
чудно на душе, словно вот-вот я должен вернуться; я засунул свою скрипку за
пазуху, присел на запятки и предался раздумьям, а вскоре и уснул.
Когда я открыл глаза, карета стояла под тенью высоких лип; сквозь них
между колоннами виднелась широкая лестница, ведущая к роскошному замку. С
другой стороны за деревьями я различал башни Вены. Дамы, верно, давно вышли
из кареты. Лошадей выпрягли. Я немало испугался, увидев, что кругом никого
нет, и поспешил к замку; вдруг я услыхал, как в окне наверху кто-то
засмеялся.
Тут в замке пошли чудеса. Сперва я очутился в просторных прохладных
сенях и стал осматриваться; вдруг я почувствовал, кто-то дотронулся до моего
плеча тростью. Я живо обернулся: передо мной стоял высокий господин в
парадной одежде, с широкой перевязью, шитой золотом с серебром, свисающей до
самого пояса; в руке он держал жезл с посеребренным набалдашником; у
господина был огромный орлиный нос, какие бывают только у знатных господ, а
всей своей осанкой он смахивал на надутого индюка, расправившего свой пышный
хвост; господин спросил, чего я желаю. Меня это так ошеломило, что с
перепуга и от удивления я не мог слова вымолвить. Вскоре по лестницам
пробежало несколько слуг; те ничего не сказали, только оглядели меня с
головы до ног. Вслед за тем появилась девушка-горничная, как я потом узнал,
и объявила мне без дальних слов, что я очаровательный мальчишка и господа
спрашивают, не желаю ли я остаться у них в услужении -- учеником у
садовника. Я пощупал свой камзол; малая толика денег, которую отец дал мне
на дорогу, исчезла -- бог весть, верно, я выронил их из кармана во время
дорожной тряски ; я только умел играть на скрипке, но господин с жезлом
мимоходом уже мне объявил, что за это я не получу ни гроша. Поэтому я с
замиранием сердца промолвил "да", исподтишка косясь на грозную фигуру,
которая, словно маятник башенных часов, продолжала расхаживать взад и вперед
и сейчас снова показалась издали во всем своем страшном и царственном
величье. Наконец пришел садовник; он стал что-то ворчать себе под нос о
всяком сброде и деревенском дурачье и повел меня в сад; по пути он прочел
мне целую проповедь -- о том, что я должен быть всегда трезвым и работящим,
не бродяжничать, не заниматься художеством, которое не кормит, и прочими
пустяками; тогда ко меня со временем может что и выйдет. Он меня еще многому
поучал, только я с тех пор почти все позабыл. Да и вообще не могу понять,
как со мной это приключилось, но я на все отвечал "да", -- я походил на
мокрую курицу. Словом, благодаря богу у меня теперь был кусок хлеба.
Настали для меня привольные деньки: еды было вдоволь и денег в достатке
на вино, да и на прочие надобности; к сожалению, только у меня было немало
работы в саду. Павильоны, беседки и прелестные зеленые аллеи пришлись мне
также по вкусу; если бы я только мог в них по воле гулять и вести умные
речи, как те господа и дамы, которые приходили сюда всякий день! Стоило
только садовнику за чем-ниоудь отлучиться, как я тотчас доставал короткую
трубку, садился в саду и начинал придумывать разные учтивости, которыми я
занимал бы прекрасную молодую госпожу, что привезла меня сюда, если бы мне
довелось быть ее кавалером и с ней прогуливаться. А то, бывало, в душные
дни, после обеда, когда все кругом стихнет и слышно только, как жужжат
пчелы, я ложился на спину и глядел, как в поднебесье плывут облака и несутся
к моему родному селу, а травы и цветы чуть колышутся, и мечтал о своей
госпоже; случалось не раз, что красавица проходила где-нибудь вдали, с
гитарой и книгой в руках, словно ангел, тихая, высокая и прекрасная; и я
хорошенько не знал, вижу ли я все это во сне или нет.
Как-то я шел на работу и, проходя мимо павильона, стал напевать
песенку:

В лесу ли я блуждаю,
Бреду ли по меже,
Гляжу ли в даль без краю --
Привет я посылаю
Прекрасной госпоже.

Вдруг вижу, как в прохладном сумраке павильона, из-за полуотворенных
ставен и цветов сверкнули прекрасные, юные глаза. Я так струсил, что не
допел до конца песни и побежал без оглядки на работу.
Однажды вечером -- день был субботний, и я предвкушал радость
наступающего праздника -- стоял я со скрипкой в руках у окна беседки и все
думал о сверкающих очах; вдруг в сумерках показалась горничная девушка и
приблизилась ко мне. "Вот тебе посылает моя прекрасная госпожа, чтобы ты это
выпил за ее здоровье. А затем доброй ночи!" Сказав это, она проворно
поставила на подоконник бутылку вина и тотчас скрылась за цветами и
терновником, словно ящерица.
А я еще долго стоял как зачарованный перед чудесной бутылкой и не знал,
что со мной творится. Я и перед тем весело поигрывал на скрипке, ну а сейчас
и подавно заиграл и запел вовсю и допел до конца песню о прекрасной госпоже
и многие другие песни, какие я знал, так что даже соловьи проснулись; месяц
и звезды давно взошли над садом. И какая же то была чудесная ночь!
В колыбели никто не знает, что его ждет в будущем, и слепая курица
нет-нет, да и клюнет зернышко; хорошо смеется тот, кто смеется последним;
чего не ждешь, то и случается; человек предполагает, а Бог располагает,--
так размышлял я, сидя на другой день в саду и покуривая трубку; оглядывая
себя, я чуть было не подумал, что я, в сущности, порядочный оборванец.
С этих пор я каждое утро вставал спозаранок, раньше садовников и других
рабочих, что вовсе не входило в мои привычки. В саду было чудо как хорошо.
Цветы, фонтаны, кусты роз и весь сад сверкали на утреннем солнце, как золото
и дорогие камни. А в высоких буковых аллеях было так тихо, прохладно и
хорошо, словно в церкви, одни только птицы порхали и клевали песок. Перед
замком, прямо против окон, где жила прекрасная госпожа, рос цветущий куст.
Туда я приходил , с раннего утра и, таясь за ветвями, украдкой заглядывал в
окна, ибо показываться ей на глаза у меня не хватало духу. И тут я всякий
раз видел, как прекрасная дама в белоснежном платье, разрумянившаяся и
малость заспанная, подходила к раскрытому окну. Подчас она заплетала свои
темные косы, скользя при том милым веселым взором по кустам в саду, подчас
она подвязывала цветы, растущие под окном, или же белой рукой бралась за
гитару; тогда ее волшебное пение разносилось по всему саду, -- у меня до сих
пор сердце сжимается от тоски, стоит припомнить какую-либо из ее песен,--
ах, как давно все это было!
Так продолжалось примерно с неделю. Но однажды, когда она снова стояла
у окна и кругом было тихо, злополучная муха попадает мне в нос, я начинаю
отчаянно чихать и никак не могу остановиться. Она высовывается из окна и
видит, как я, несчастный, притаился в кустах. Тут я устыдился и долго не
приходил больше.
Наконец я снова отважился; окно, однако, было на сей раз закрыто, я
прождал четыре, пять, шесть раз, сидя утром в кустах, но она так и не
показалась. Мне это наскучило, я собрался с духом и стал каждое утро, как ни
в чем не бывало, прогуливаться перед замком под всеми окнами. Однако милая,
прелестная госпожа все не появлялась. В соседнем окне я стал примечать и
другую даму. Я ее еще до сего времени хорошенько не разглядел. А в самом
деле она была румяна и дородна и отличалась пышностью и горделивостью -- ни
дать ни взять -- настоящий тюльпан. Я ей неизменно отвешивал почтительный
поклон, и -- было бы несправедливо утверждать противное -- она меня всякий
раз благодарила, кивала мне и чрезвычайно любезно подмигивала. И один лишь
раз мне показалось, будто и красавица стояла у окна за занавеской и оттуда
выглядывала.
Много дней прошло, а я ее все не видел. Она больше не приходила в сад,
не подходила к окну. Садовник обозвал меня тунеядцем, ничто меня не
радовало, собственный нос казался мне помехой, когда я смотрел на божий мир.
Как-то раз, в воскресенье под вечер, я лежал в саду и смотрел на синий
дым моей трубки; мне было досадно, что у меня нет никакого ремесла и что мне
даже завтра не с чего опохмелиться. А другие парни тем временем
принарядились и отправились в соседнее предместье потанцевать. Стоял теплый
летний день; разряженный народ мелькал между светлыми домами, собирался
возле бродячих шарманщиков. Я же тем временем сидел, словно выпь, в камышах
уединенного пруда и покачивался в лодке, привязанной там; а над садом гудел
вечерний звон из города, и лебеди плавно скользили по глади воды. Не могу
сказать, до чего мне было грустно.
Между тем издалека до меня донеслось множество голосов, веселый говор и
смех, все ближе и ближе; в зелени замелькали красные и белые шали, шляпы и
перья, и вдруг вижу -- по лугу, прямо на меня, движется целая гурьба молодых
господ и дам из замка, и среди них обе мои дамы. Я встал и хотел удалиться,
но тут старшая из прекрасных дам меня увидала. "Ах, да ведь это прямо как на
заказ,-- смеясь, воскликнула она,-- свези-ка нас на тот берег!" Дамы,
осторожно и с опаской, вошли одна за другой в лодку, кавалеры помогали им и
кичились малость своей храбростью на воде. Как только женщины уселись на
боковые места, я оттолкнулся от берега. Один из молодых господ, стоявший на
носу, стал незаметно раскачивать лодку. Дамы в испуге начали метаться, а
иные даже закричали. Прекрасная госпожа сидела у самого края и держала в
руках лилию; с тихой улыбкой смотрела она вниз, на светлые волны, стараясь
коснуться их цветком: вся она, вместе с облаками и деревьями, отражалась в
воде, словно ангел, плавно движущийся по темно-лазурному небу.
Пока я на нее глядел, другой даме -- веселой и дородной -- пришло на ум
попросить меня что-нибудь пропеть. Весьма изящный молодой господин в очках,
сидевший рядом с ней, проворно к ней оборачивается, нежно целует ей руку и
говорит: "Благодарю вас за прекрасную мысль! Народная песнь, которую сам
народ поет на просторе, среди лесов и полей, это -- альпийская роза на
альпийской лужайке, это -- душа народной души, а всякие сборники народных
песен -- лишь гербарии". Я же возразил, что ничего не могу спеть такого, что
пришлось бы по вкусу столь высоким господам. На беду, рядом со мной
очутилась плутовка-горничная; оказывается, она стояла тут же с корзиной,
полной чашек и бутылок, а я ее сперва вовсе и не приметил. "А разве ты не
знаешь славную песенку про распрекрасную госпожу?" -- заметила она. "Да, да,
спой нам ее, не робей!" -- снова воскликнула дама. Я густо покраснел. А тут
и красавица оторвала свои взоры от воды и обратила их на меня, так что меня
всего проняло. Тогда я, недолго раздумывая, решился и запел полным голосом:

В лесу ли я блуждаю,
Бреду ли по меже,
Гляжу ли в даль без краю --
Привет я посылаю
Прекрасной госпоже.

Немало я сбираю
В саду моем цветов,
Венки из них свиваю
И сотни дум вплетаю,
И много милых слов.

Ей протянуть не смею
Ни одного цветка.
Ведь я -- ничто пред нею,
Сам, как цветы, бледнею,
А в сердце моем тоска.

Я рук не покладаю,
Моя приветна речь,
И как я ни страдаю,
Я землю все копаю,
Чтоб в землю скоро лечь.

Мы причалили, господа вышли на берег, я заметил, что некоторые из
молодых людей, в то время как я пел, строили разные рожи и лукаво
пересмеивались и шептались с дамами на мой счет. Когда мы шли домой,
господин в очках взял меня за руку и что-то мне сказал, но, право, я и сам
не знаю что, а дама постарше ласково на меня поглядела. Покуда я пел, моя
прекрасная госпожа не подымала глаз и сейчас же ушла, не сказав ни слова.
У меня глаза были полны слез, еще когда я начал петь, а теперь, когда
песня была пропета, сердце мое готово было разорваться от стыда и боли, я
только сейчас понял, как она прекрасна и как я беден, осмеян и одинок на
свете -- и когда все скрылись в глубине сада, я не мог более сдерживать
себя, бросился в траву и горько заплакал. 





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0545 сек.