Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Франсуаза Саган - Здравствуй, грусть

Скачать Франсуаза Саган - Здравствуй, грусть

Прощай же грусть
И здравствуй грусть
Ты вписана в квадраты потолка
Ты вписана в глаза которые люблю
Ты еще не совсем беда
Ведь даже на этих бледных губах
Тебя выдает улыбка
Так здравствуй грусть
Любовь любимых тел
Могущество любви
Чья нежность возникает
Как бестелесное чудовище
С отринутою головой
Прекрасноликой грусти.

Поль Элюар.


" * ЧАСТЬ ПЕРВАЯ * "

Глава первая

Это незнакомое чувство, преследующее меня своей вкрадчивой тоской, я не
решаюсь назвать, дать ему прекрасное и торжествен-ное имя - грусть. Это
такое всепоглощающее, такое эгоистическое чувство, что я почти стыжусь его,
а грусть всегда внушала мне уважение. Прежде я никогда не испытывала ее-я
знала скуку, досаду, реже раскаяние. А теперь что-то раздражающее и мягкое,
как шелк обволакивает меня и отчуждает от других.
В то лето мне минуло семнадцать, и я была безоблачно счастлива.
"Окружающий мир" составляли мой отец и Эльза, его любовница. Я хочу сразу же
объяснить создавшееся положение, чтобы оно не показалось ложным. Моему отцу
было сорок лет, вдовел он уже пятнадцать. Это был молодой еще человек,
жизнерадостный и привлекательный, и, когда два года назад я вышла из
пансиона, я сразу поняла, что у него есть любовница. Труднее мне было
примириться с тем, что они у него меняются каждые полгода! Но вскоре его
обаяние, новая для меня беззаботная жизнь, мои собственные наклонности
приучили меня к этой мысли. Отец был беспечный, но ловкий в делах человек,
он легко увлекался - и так же быстро остывал - и нравился женщинам. Я тотчас
по-любила его, и притом всей душой, потому что он был добр, щедр, весел и
нежно ко мне привязан.
Лучшего друга я не могла бы и пожелать - я никогда не ску-чала с ним. В
самом начале лета он был настолько мил, что даже осведомился, не будет ли
мне неприятно, если Эльза, его теперешняя любовница, проведет с нами летние
каникулы. Само собой, я развеяла все его сомнения: во-первых, я знала, что
он не может без женщин, во-вторых, была уверена, что Эльза нас не обременит.
Рыжеволосая высокая Эльза, нечто среднее между продажной девицей и дамой
полусвета, была статисткой в киностудиях и в ба-рах на Елисейских полях. Она
была славная, довольно простая и без особых претензий. А кроме того, мы с
отцом так хотели по-скорее уехать из города, что смирились бы вообще с чем
угодно. Отец снял на побережье Средиземного моря большую уединенную и
восхитительную белую виллу, и мы стали мечтать о ней, едва настали первые
жаркие дни июня. Вилла стояла на мысу, высоко над морем, скрытая от дороги
сосновой рощей; козья тропа сбе-гала вниз к маленькой золотистой бухте, где
среди рыжих скал плескалось море.
Первые дни были ослепительны. Разомлевшие от жары, мы ча-сами лежали на
пляже и мало-помалу покрывались золотистым здоровым загаром-только у Эльзы
кожа покраснела и облезала, причиняя ей ужасные мучения. Отец проделывал
ногами какую-то сложную гимнастику, чтобы согнать намечающееся брюшко,
несо-вместимое с его донжуанскими притязаниями. Я с раннего утра сидела в
воде, в прохладной, прозрачной воде, окуналась в нее с головой, до
изнеможения барахталась в ней, стараясь смыть с себя тени и пыль Парижа.
Потом я растягивалась на берегу, зачерпывала целую горсть песка и, пропуская
между пальцами желтоватую ласковую струйку, думала, что вот так же утекает
время, что это нехитрая мысль и что нехитрые мысли приятны. Стояло лето.
На шестой день я в первый раз увидела Сирила. Он плыл на паруснике
вдоль берега-у нашей бухточки парусник перевер-нулся. Я помогла ему выудить
его пожитки, мы оба хохотали, и я узнала, что зовут его Сирил, он учится на
юридическом факуль-тете и проводит каникулы с матерью на соседней вилле. У
него было лицо типичного южанина, смуглое, открытое, и в выражении что-то
спокойное и покровительственное, что мне понравилось. Вообще-то я
сторонилась студентов университета, грубых, погло-щенных собой и еще более
того - собственной молодостью: они видели в ней источник драматических
переживаний или повод для скуки. Я не любила молодежь. Мне куда больше
нравились прия-тели отца, сорокалетние мужчины, которые обращались ко мне с
умиленной галантностью, в их обхождении сквозила нежность одновременно отца
и любовника. Но Сирил мне понравился. Он был рослый, временами красивый, и
его красота располагала к себе. Хотя я не разделяла отвращения моего отца к
физическому уродству, отвращения, которое зачастую побуждало нас проводить
время в обществе глупцов, все-таки в присутствии людей, лишен-ных всякой
внешней привлекательности, я испытывала какую-то неловкость, отчужденность;
их смирение перед тем, что они не мо-гут нравиться, представлялось мне
каким-то постыдным недугом. Ведь все мы добиваемся только одного-нравиться.
Я по сей день не знаю, что кроется за этой жаждой побед - избыток жизненных
сил или смутная, неосознанная потребность преодолеть неуверен-ность в себе и
самоутвердиться.
На прощание Сирил предложил, что научит меня управлять парусником. Я
вернулась к ужину, поглощенная мыслями о нем, и совсем или почти совсем не
принимала участия в разговоре; я едва обратила внимание на то, что отец
чем-то встревожен. После ужина, как всегда по вечерам, мы расположились в
шезлонгах на террасе перед домом. Небо было усеяно звездами. Я смотрела на
них в смутной надежде, что они до срока начнут, падая, бороздить небо. Но
было еще только начало июля, и звезды были недвижны. На усыпанной гравием
террасе пели цикады. Наверное, много тысяч цикад, опьяненных зноем и лунным
светом, ночи напролет издавали этот странный звук. Мне когда-то объяснили,
что они просто трут одно о другое свои надкрылья, но мне больше нравилось
думать, что эта песня, такая же стихийная, как весенние вопли котов,
рождается в их гортани. Мы блаженство-вали; только маленькие песчинки,
забившиеся под блузку, мешали мне уступить сладкой дремоте. И тут отец
кашлянул и выпрямился в шезлонге.
- К нам собираются гости,-сказал он.
- Я в отчаянии закрыла глаза. Так я и знала: слишком уж мирно мы жили -
это не могло долго продолжаться.
- Скажите же скорее, кто? - воскликнула Эльза, падкая на светские
развлечения.
- Анна Ларсен,-ответил отец и обернулся ко мне. Я молча смотрела на
него, я была слишком удивлена, чтобы отозваться на эту новость.
- Я предложил ей погостить у нас, когда ее утомит выставлять свои
модели, и она... она приезжает.
Вот уж чего я меньше всего ждала. Анна Ларсен была давнишней подругой
моей покойной матери и почти не поддерживала отношений с отцом. И однако,
когда два года назад я вышла из пансиона, отец, не зная, что со мной делать,
отправил меня к ней. В течение недели она научила меня одеваться со вкусом и
вести себя в обществе. В ответ я прониклась к ней пылким восхищением,
которое она умело обратила на молодого человека из числа своИХ знакомых.
Словом, ей я была обязана первыми элегантными нарядами и первой
влюбленностью и была преисполнена благодарности к ней. В свои сорок два года
это была весьма при-влекательная, изящная женщина с выражением какого-то
равно-душия на красивом, гордом и усталом лице. Равнодушие-вот, пожалуй,
единственное, в чем можно было ее упрекнуть. Держа-лась она приветливо, но
отчужденно. Все в ней говорило о твердой воле и душевном спокойствии, а это
внушало робость. Хотя она была разведена с мужем и свободна, молва не
приписывала ей любовника. Впрочем, у нас был разный круг знакомых: она
встре-чалась с людьми утонченными, умными, сдержанными, мы - с людьми
шумными, неугомонными, от которых отец требовал од-ного-чтобы они были
красивыми или забавными. Думаю, Анна слегка презирала нас с отцом за наше
пристрастие к развлече-ниям, к мишуре, как презирала вообще все чрезмерное.
Связы-вали нас только деловые обеды - она занималась моделированием, а отец
рекламой,-память о моей матери да мои старания потому что я, хоть и робела
перед ней, неизменно ею восхищалась. Но в общем ее внезапный приезд был
совсем некстати, при-нимая во внимание Эльзу и взгляды Анны на воспитание.
Эльза засыпала нас вопросами о положении Анны в свете, а потом ушла
спать. Оставшись наедине с отцом, я уселась на ступеньки у его ног. Он
наклонился и положил обе руки мне на плечи.
- Радость моя, почему ты такая худышка? Ты похожа на без-домного
котенка. А мне хотелось бы, чтобы моя дочь была пыш-ной белокурой красавицей
с фарфоровыми глазками:
- Не о том сейчас речь,-перебила я его.-Ты мне лучше скажи, почему ты
пригласил Анну? И почему она согласилась приехать?
- Как знать, быть может, просто захотела повидать твоего старика отца.
- Ты не из тех мужчин, которые могут интересовать Анну,- сказала я. -
Она слишком умна и слишком себя уважает. А Эльза? Ты подумал об Эльзе? Ты
представляешь себе, о чем будут бесе-довать Анна с Эльзой? Я - нет!
- Я об этом не подумал,- признался он. - Это и вправду ужасно. Сесиль,
радость моя, а что, если мы вернемся в Париж?
Тихонько посмеиваясь, он трепал меня по затылку. Я оберну-лась и
посмотрела на него. Его темные глаза в веселых морщин-ках блестели, губы
чуть растянулись в улыбке, он был похож на фавна. Я рассмеялась вместе с
ним, как всегда, когда он сам себе все осложнял.
- Милый мой сообщник! - сказал он. - Ну что бы я делал без тебя?
И голос его звучал такой нежной убежденностью, что я поня-ла - без меня
он был бы несчастлив. До поздней ночи мы прого-ворили о любви и ее
сложностях. Он считал, что все они вымыш-ленные. Он неизменно отрицал
понятия верности, серьезности от-ношений, каких бы то ни было обязательств.
Он объяснял мне, что все эти понятия условны и бесплодны. В устах любого
другого человека меня бы это коробило. Но я знала, что при всем том сам он
способен испытывать нежность и преданность - чувства, которыми он проникался
с тем большей легкостью, что был уверен в их недолговечности и сознательно к
этому стремился. Мне нра-вилось такое представление о любви:
скоропалительная, бурная и мимолетная. Я была в том возрасте, когда верность
не прельщает. Мой любовный опыт был весьма скуден-свидания, поцелуи и
быстрое охлаждение.

Глава вторая

Анна должна была приехать только через неделю. Я пользова-лась
последними днями настоящих каникул. Виллу мы сняли на два месяца, но я
понимала, что с приездом Анны привольному житью придет конец. Присутствие
Анны придавало вещам опреде-ленность, а словам смысл, которые мы с отцом
склонны были не замечать. Она придерживалась строгих норм хорошего вкуса и
деликатности, и это нельзя было не почувствовать в том, как она внезапно
замыкалась в себе, в ее оскорбленном молчании, в ма-нере выражаться. Это и
подстегивало меня и утомляло, а в ко-нечном счете унижало - ведь я
чувствовала, что она права. В день ее приезда было решено, что отец с Эльзой
поедут ее встречать на станцию Фрежюс. Я наотрез отказалась участво-вать в
этой затее. С горя отец оборвал в саду все гладиолусы, чтобы преподнести
Анне букет, когда она сойдет с поезда. Я дала ему только один совет-не
вручать цветы через Эльзу. В три часа, когда они уехали, я спустилась на
пляж. Стояла изнуритель-ная жара. Я растянулась на песке, задремала-меня
разбудил голос Сирила. Я открыла глаза - небо было белое, в знойной дымке. Я
не ответила Сирилу: мне не хотелось разговаривать с ним, да и вообще ни с
кем. Раскаленное лето навалилось на меня, пригво-здило меня к пляжу: руки
словно налились свинцом, во рту пере-сохло.
- Вы что, умерли?-спросил Сирил.-Издали вас можно принять за обломок
крушения... Я улыбнулась. Он сел рядом со мной, случайно коснувшись рукой
моего плеча, и мое сердце стремительно и глухо заколотилось. За последнюю
неделю, благодаря моим блистательным навигационным маневрам, мы десятки раз
оказывались за бортом в обнимку друг с другом, и я не чувствовала при этом
ни малейшего волнения. Но сегодня жара, полудрема, неловкое прикосновение
сделали свое дело, и что-то сладко оборвалось во мне. Я по-вернулась к
Сирилу. Он смотрел на меня. Я уже немного узнала его: он был сдержан и более
целомудрен, чем обычно бывают в его возрасте. Наш образ жизни и наша
необычная семейная троица его шокировали. Он был слишком добр, а может,
слишком робок, чтобы высказать мне свое мнение напрямик, но я угады-вала его
по косым, неодобрительным взглядам, какие Сирил бро-сал на отца. Ему было бы
приятнее, если бы меня это смущало. Но этого не было, и смущал меня в данную
минуту только взгляд Сирила и толчки моего собственного сердца. Он
наклонился ко мне. Мне вспомнились последние дни минувшей недели, мое
доверие к нему, безмятежный покой, который я испытывала в его присут-ствии,
и я пожалела о том, что ко мне приближается этот боль-шой рот с крупными
губами.
- Сирил,- сказала я,- нам было так хорошо... Он осторожно поцеловал
меня. Я посмотрела на небо, потом больше уже ничего не видела, кроме
огненных вспышек в зажму-ренных глазах. Жара, дурман, вкус первых поцелуев,
вздохи рас-тянулись в долгие мгновения. Автомобильный гудок вспугнул нас,
точно двух воришек. Я молча покинула Сирила и стала подни-маться к дому.
Меня удивило это раннее возвращение: поезд Анны еще не должен был прийти.. И
однако на террасе я увидела Ан-ну-она выходила из своей машины.
- Да это просто замок Спящей Красавицы!-сказала она.- Как вы загорели,
Сесиль! Я очень рада вас видеть.
- Я тоже,- сказала я. - Но откуда же вы, из Парижа?
- Я решила приехать на машине и теперь чувствую себя со-вершенно
разбитой.
Я отвела Анну в приготовленную для нее комнату. Потом открыла окно в
надежде увидеть парусник Сирила, но он уже ис-чез. Анна села. на кровать.
Под глазами у нее пролегли легкие тени.
- Вилла прелестна,- сказала она со вздохом. - А где же хо-зяин дома?
- Он с Эльзой поехал встречать вас на станцию. Я поставила ее чемодан
на стул, обернулась и опешила. Анна внезапно изменилась в лице, губы у нее
дрожали.
- С Эльзой Макенбур? Он привез сюда Эльзу Макенбур? Я не нашлась, что
ответить. Я смотрела на нее в совершенной растерянности. Это лицо, всегда
спокойное, невозмутимое, вдруг так обнажило себя передо мной, задав мне
тысячу загадок... Она смотрела на меня невидящим взглядом сквозь образы,
пробужден-ные в ней моими словами. Наконец заметила меня и отвернулась.
- Мне следовало вас предупредить,-сказала она.-Но я так торопилась, так
устала...
- А теперь... - продолжала я машинально.
- Что теперь? - спросила она.
Взгляд был недоуменный, презрительный. Что, собственно го-воря,
произошло?
- Теперь вы приехали,- тупо сказала я и потерла руки.- Знаете, я очень
рада, что вы здесь. Я буду вас ждать внизу; если хотите чего-нибудь выпить,
бар у нас отличный.
Я вышла, бормоча что-то бессвязное, и в полном смятении стала
спускаться по лестнице. Что означает это выражение лица, этот дрогнувший
голос, эта внезапная слабость? Я села в шез-лонг и закрыла глаза. Я пыталась
вспомнить обычные выражения строгого волевого лица Анны: ироническое,
непринужденное, вла-стное. Оказалось, что оно бывает беззащитным, это и
тронуло меня, и раздосадовало. Неужели она любит моего отца? Возможно ли,
что она его любит? Он совсем не в ее вкусе. Он человек сла-бый,
легкомысленный, порой безвольный. Но, может, все объясня-ется просто
дорожной усталостью и оскорбленной нравствен-ностью? Битый час я терялась в
догадках.
В пять часов приехали отец с Эльзой. Я смотрела, как он вы-ходит из
машины, и пыталась понять, может ли Анна его любить. Он шел быстрым шагом,
слегка откинув голову назад. И улы-бался. Я подумала-вполне возможно, что
Анна его любит, ка-кая угодно женщина может его полюбить.
- Анна не приехала,-крикнул он.-Надеюсь, она не выпала из вагона.
- Она у себя в комнате,-сказала я.-Она приехала на ма-шине.
- Вот как! Отлично. В таком случае передай ей этот букет.
- Вы принесли мне цветы?-раздался голос Анны.-Очень мило.
Она спускалась по лестнице навстречу ему, спокойная, улыбающаяся, в
платье, которое будто и не лежало в дорожном чемо-дане. Я с огорчением
подумала, что она сошла вниз, только когда услышала, что приехала машина, а
могла бы это сделать немного раньше, чтобы поболтать со мной, хотя бы о моем
экзамене, на котором я, кстати сказать, провалилась! Последнее соображение
меня утешило.
Отец бросился к ней, поцеловал ей руку.
- Я четверть часа простоял на платформе с букетом в руках и с дурацкой
улыбкой на лице. Слава богу, вы все-таки приехали! Вы знакомы с Эльзой
Макенбур?
Я отвела глаза.
- Мы, кажется, встречались,-ответила Анна самым любез-ным тоном.-Моя
комната великолепна. Как мило с вашей сто-роны, Реймон, что вы пригласили
меня погостить-я очень устала.
Отец просто из кожи вон лез. Ему казалось, что все шло как нельзя
лучше. Он ораторствовал, откупоривал бутылки. Но перед моим мысленным взором
попеременно возникало то страстное лицо Сирила, то лицо Анны - два лица,
искаженных бурным душев-ным порывом, и я сомневалась, протекут ли наши
каникулы так безмятежно, как полагает отец.
Наш первый ужин прошел очень весело. Отец и Анна говорили
об общих знакомых, немногочисленных, но весьма колоритных. Я с
удовольствием слушала их болтовню, пока Анна не объявила, что компаньон
моего отца - микроцефал. Это был большой люби-тель выпить, но славный малый,
и мы с отцом не однажды весело ужинали с ним втроем.
- Ломбар такой забавный, Анна,-возразила я.-С ним не соскучишься.
- Согласитесь, что он человек недалекий, и даже его юмор...
- Может, у него не совсем обычный склад ума, но...
- То, что вы называете складом ума, скорее можно назвать
спадом,- снисходительно бросила она.
Краткость, законченность ее формулировки привели меня в восторг. Бывают
фразы, от которых на меня веет духом изысканной интеллектуальности, и это
покоряет меня, даже если я не до конца
их понимаю. Услышав фразу Анны, я пожалела, что у меня нет
записной книжки и карандаша. Я сказала ей об этом. Отец рас-смеялся.
- Во всяком случае, ты у меня не обидчива.
Мне не на что было обижаться, потому что в Анне не чувствовалось
никакой недоброжелательности. Она была слишком равно-душна, и в ее суждениях
отсутствовали категоричность и резкость, свойственные злости. Но от этого
они становились лишь еще более меткими.
В этот первый вечер Анна, казалось, не заметила вольной или невольной
рассеянности Эльзы, которая вошла прямо в спальню отца. Анна привезла мне в
подарок свитер из своей коллекции мо-делей, но сразу пресекла поток моих
благодарностей. Изъявления благодарности ей досаждали, а так как мне никогда
не хватало красноречия для выражения восторга, я и не стала себя утру-ждать.
- По-моему, эта Эльза очень мила,- сказала Анна, когда я со-бралась
уходить.
Она не улыбаясь смотрела мне прямо в глаза-она искала в них подозрение,
которое во что бы то ни стало стремилась раз-веять. Она хотела заставить
меня забыть, что в первую минуту не смогла сдержаться.
- Да-да, она очаровательная, гм, девушка... очень славная. Я запнулась.
Она рассмеялась, а я ушла спать раздосадован-ная. Засыпая, я думала о том,
что Сирил, наверное, танцует в Каннах с девицами.
Я чувствую, что опускаю, вынуждена опускать главное - при-сутствие
моря, его неумолкающий ритмичный гул, солнце. Точно так же я не могла бы
описать четыре липы во дворе провинциаль-ного пансиона, их аромат и улыбку
отца на вокзале два года на-зад, когда я вышла из пансиона,- улыбку
смущенную, потому что у меня были косы и на мне было безобразное темное,
почти чер-ное платье. А потом в машине - внезапную вспышку торжеству-ющей
радости: он обнаружил, что у меня его глаза, его рот, и понял, что я могу
стать для него самой любимой, самой восхити-тельной игрушкой. Я ничего не
знала-он открыл мне Париж, роскошь, легкую жизнь. Наверное, большинством
моих тогдашних удовольствий я обязана деньгам - наслаждением быстро мчаться
в машине, надеть новое платье, покупать пластинки, книги, цветы. Я и по сей
день не стыжусь этих легкомысленных удовольствий, да и называю их
легкомысленными потому лишь, что их так на-зывали при мне другие. Уж если я
и стала бы о чем-то жалеть, от чего-то отрекаться,- так скорее от своих
огорчений, от присту-пов мистицизма. Жажда удовольствий, счастья составляет
един-ственную постоянную черту моего характера. Может, я слишком мало
читала? В пансионе читают только нравоучительные книги. А в Париже мне
читать было некогда: после занятий друзья за-таскивали меня в кино-я не
знала имен актеров, это их удив-ляло,-или на залитые солнцем террасы кафе. Я
упивалась ра-достью смешаться с толпой, потягивать вино, быть с кем-то, кто
заглядывает тебе в глаза, берет тебя за руку, а потом уводит прочь от этой
самой толпы. Мы бродили по улицам, доходили до моего дома. Там он увлекал
меня в подъезд и целовал: мне от-крылась прелесть поцелуев. Неважно, как
звались эти воспомина-ния: Жан, Юбер или Жак-эти имена одинаковы для всех
молоденьких девушек. Вечером я взрослела, выезжала с отцом в об-щество, где
мне было нечего делать, где собиралась довольно раз-ношерстная компания, и я
развлекалась и развлекала других своей юностью. На обратном пути отец
высаживал меня у дома, а по-том чаще всего провожал свою даму. Я не слышала,
как он воз-вращался.
Я не хочу, чтобы создалось впечатление, будто он афишировал
свои связи. Он просто не скрывал их от меня, вернее, не искал фальшивых
и благовидных предлогов, почему та или иная его приятельница так часто
завтракает с нами или почему она водво-ряется у нас в доме-к счастью,
временно! Так или иначе, я не-долго пребывала в неведении насчет того,
какого рода отношения связывают его с нашими "гостьями", а он, без сомнения,
дорожил моим доверием и к тому же избавлял себя таким образом от
обре-менительной необходимости изощряться в выдумках. Расчет был
превосходен. Одна беда - я на некоторое время усвоила трезвый цинизм во
взглядах на любовь, что, принимая во внимание мой возраст и жизненный опыт,
выглядело скорее смешным, чем страшным. Я охотно повторяла парадоксы, вроде
фразы Оскара Уайльда: "Грех-это единственный яркий мазок, сохранившийся на
полотне современной жизни". Я уверовала в эти слова, думаю, куда более
безоговорочно, чем если бы применяла их на практике. Я считала, что моя
жизнь должна строиться на этом девизе, вдох-новляться им, рождаться из него
как некий штамп наизнанку. Я не хотела принимать в расчет пустоты
существования, его переменчи-вость, повседневные добрые чувства. В идеале я
рисовала себе жизнь как сплошную цепь низостей и подлостей.
 




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1212 сек.