Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Научно-фантастическая литература

Дмитрий Беленкин - Сила сильных

Скачать Дмитрий Беленкин - Сила сильных

...И пусть люди легкодумные полагают, будто несуществующее в некотором роде
легче и безответственней облечь в слова, нежели существующее, однако для
благоговейного и совестливого историка все обстоит как раз наоборот: ничто
так не ускользает от изображения в слове и в то же время ничто так
настоятельно не требует передачи на суд людей, как некоторые вещи,
существование которых недоказуемо, да и маловероятно, но которые именно
благодаря тому, что люди благоговейные и совестливые видят их как бы
существующими, хотя бы на шаг приближаются к бытию своему, к самой
возможности рождения своего.

Г. Гессе


Он звезды сводит с небосклона,
Он свистнет - задрожит луна;
Но против времени закона
Его наука не сильна.

А. С. Пушкин

1. БЕЗ ЗАПРЕТОВ

В передней едва слышно скрипнул замок. Спящий вскинулся. Тесная комната,
сумеречный отсвет уличных фонарей, смутные очертания мебели - все было
знакомо и неузнаваемо, как собственное, бледно туманящееся в зеркале
напротив кровати лицо.

Скрип повторился. Кто-то упорно пытался взломать добротный швейцарский
замок. Вскочив с постели, человек порывисто натянул одежду, выхватил из-под
подушки пистолет, на цыпочках прокрался к двери. Может быть, все-таки вор?
Обостренное чутье уловило слабый запах табачного дыма: за дверью кто-то
курил. Не полиция - та вломилась бы с грохотом, и не вор, который, орудуя,
не стал бы себя выдавать сигаретой. Обморочно бухнуло сердце, тело обомлело
в липком удушливом поту. Вот так они и берут, так и берут, а затем...
Любому мальчишке в городе было известно, что происходит с похищенными, как
долго, мучительно кончают с ними ночные "друзья порядка".

Нет, только не его! Только не его! Обхватив книжный шкаф, он рывком вынес
его в переднюю, стоймя привалил к двери.

Но это отсрочка, всего лишь отсрочка. Озираясь, он выскочил на балкон,
перегнулся через перила. Лица коснулся ночной холодок. Десятый этаж,
балконы друг под другом. Если повиснуть на руках и спружинить, то можно
перемахнуть на нижний; ничего особенного, простейший прыжок с прогибом на
высоте сорока или пятидесяти метров...

Он заставил себя перенести ногу через ограждение. Темный провал качнулся
навстречу, дальние фонари расплылись дрожащими мутными пятнами. Судорогой
свело пальцы. Он не может, не может, это не для сорокалетнего преподавателя
университета!

Может. Только что он поднял тяжеленный, набитый книгами шкаф. Его тело
точно подменили, у него, Антона Геза, никогда не было такого крепкого,
уверенного тела, оно справилось с замешательством и, казалось, могло
невозможное. Оно звало и приказывало: вниз, вниз!

Из передней донесся глухой шум. Это подстегнуло сознание. Он перевалил
через ограждение, завис на руках, качнулся маятником и, когда ноги повело к
стене, прыгнул. Мгновение - он уже стоял на чужом балконе, все оказалось
очень просто. Для кого просто?

Размышлять было некогда. Вниз! Восьмой, седьмой, шестой, пятый этаж...
Легкость, с какой он все это проделывал, напоминала сон. Но это не было
сновидением: он ощущал металлический холод балконных перил и прутьев,
ладони сдирали с них ржавчину, руки чувствовали надрывную тяжесть тела,
ноги сгибались в толчке приземления, который болью отдавался в подошвах, на
необъятном фасаде щерился льдистый отблеск оконных стекол, мимо которых он
пролетал, и во всем этом была связность, какой не бывает во сне. Но как же
он, не гимнаст, отнюдь не спортсмен, мог такое проделывать? Значит, мог,
человек сам не знает своих возможностей.

При очередном прыжке нога задела цветочный горшок, с глухим стуком тот упал
на цементный пол балкона и развалился. И, точно отвечая этому гулкому в
тишине удару, из сонной и теплой глубины квартиры донесся звук спускаемого
унитаза. Гез замер на полусогнутых ногах. Сквозь раскрытое окно он
отчетливо слышал поспешно-неуверенные шаги вспугнутого хозяина и, как ни
опасно было промедление, чуть не расхохотался: человек, прежде чем
опрометью выскочить из туалета, добросовестно спустил воду!

Господи, только истерики не хватало... Он обезьяной скользнул на нижний
балкон. Слава богу, уже второй этаж. Над ним, затеняя свет фонарей,
нависала густая крона дерева. Земля скорее угадывалась внизу, до нее
было... Да ведь это все равно что в пропасть!

Он прыгнул. Жесткий удар пронизал все тело, швырнул на вытянутые вперед
руки, но все это было пустяком, Гез тут же вскочил, немного дрожали колени,
только и всего.

Свободен!

Нет. Хлопнула дверь подъезда, трое в надвинутых шляпах, с
гипсово-напряженными лицами, кинулись к месту, где он стоял. Гез рванулся
вдоль стены здания. Улица в их власти, там они легко догонят его на машине.
Только бы успеть - за аркой путаница двориков и тупиков и нет фонарей.
Только бы успеть! Сейчас они будут стрелять. Не будут, он им нужен живым,
чтобы выведать, выпытать... Будут, если им не удастся настичь. Господи!
Стена тянется, тянется, как в кошмарном сне, когда бежишь и не двигаешься и
нет этому конца.

Поворот, арка, мрак. Конец! Он нырнул в спасительную темноту. И вскрикнул.
Двое устремились навстречу, бесшумно возникли из мрака, такие же черные,
как этот мрак, такие же неодолимые, с жутким просверком щелочек белка на
неясных лицах. Они умели захлопывать свои ловушки! К беглецу протянулись
длинные, будто резиновые, руки, сзади уже грохотали башмаки преследователей.

И тут словно что-то вспыхнуло в Гезе. И взорвалось. Он ударил переднего,
тот не успел шевельнуться. И с этим ударом пришло освобождение от страха,
от наваждения, от всего. Он стал кем-то другим, не интеллигентом, не
человеком даже, и для этого нового Геза пятеро врагов были ничем. Удар
наотмашь, тело врага переломилось, первый уже оседал на асфальт; теперь
обернуться, выхватить пистолет; три вспышки подряд, три пули, грохот в
ушах, и все - он знал, что все уже кончено и можно бежать, даже идти, если
захочется, потому что теперь уже ничто не может его остановить.

Он это знал и пошел спокойно, как через груду мусора, переступил через тела
тех, перед кем трепетал город, перед кем он сам только что трепетал, и еще
шагов сто шел спокойно, без мыслей, без чувств. А потом...

Его отбросило к какому-то заборчику, пальцы царапали шершавые доски, к
горлу подкатывала тошнота, ночное небо вращалось черно звенящим колоколом.

Нельзя убивать.

Нельзя злоупотреблять силой.

Нельзя властвовать и подавлять.

О господи!

Небо кружилось все медленней. Гез поднял отяжелевшие руки, поднес ладони к
лицу. На них была грязь и кровь, кровь и грязь.

Что с ним? Почему нельзя убивать? Этих выродков?!

Теперь он знал, что так можно и нужно, но от этого ему не стало легче.

Но разве перспектива такой борьбы когда-нибудь возмущала его совесть, разве
в душе он не готовил себя и к этому? Готовил. Почему же сейчас он чувствует
себя так, словно потерял родину, достоинство, честь?

Освобождение - вот оно, это слово! Первый же удар открыл в нем незнакомую
темную силу, запреты рухнули, самое неожиданное - какая-то укромная частица
его души упилась этой внезапной свободой вседозволенности.

Да, но что тут ужасного? Добро должно быть с кулаками - таковы условия,
обстоятельства, это так же верно, как то, что сегодня шестнадцатое мая...

Шестнадцатое мая конца второго мегахрона.

С улицы донесся вой полицейской сирены. Гез вздрогнул. Что это за понятие -
"мегахрон"? Сегодня шестнадцатое мая тысяча девятьсот... Господи, какой же
сейчас год?!

Полиция!

Как он и ожидал, тело повиновалось ему безусловно, в нем была огромная, не
до конца растраченная сила, словно не он, Гез, только что спустился с
десятого этажа и голыми руками уложил двух бандитов, а потом застрелил
остальных. Он бежал не глядя под ноги, знал, что бежит верно, хотя и не
знал куда. Он был Гез, да, он был Гез, но тело было не его, и муки совести
тоже были не его, точнее - не совсем его. Неужели все-таки наведенная
снореальность?

Мегахрон, теперь снореальность. Антон Гез. В имени он был уверен, а вот
Гез...

Он легко перемахивал через заборчики, мелькали темные хибары фавел, гудящие
трансформаторные будки, в каком-то сарайчике взметнула коза, небоскребы
центра неистово полыхали рекламой, ее радужный перелив высвечивал лужи у
водоразборных колонок, все было знакомым с детства.

Кроме него самого. И он уже догадывался почему. Он сбавил шаг, свернул в
какой-то грязный проулок. Это могло быть и здесь, где угодно, если догадка
верна. Из темноты проступили очертания распахнутой, на одной петле
держащейся двери. Он шагнул к этой перекошенной, чуть поскрипывающей двери.
Грязь под ногами мерцающе заискрилась. И город исчез.

2. УГРОЗА С ПЛЕЯД

И город второго мегахрона, зачумленный ненавистью город, исчез, будто его
никогда и не было.

Гез оказался в просторном помещении, одна сторона которого была распахнута
сплошным проемом, оттуда лился золотисто-оранжевый колышащийся свет. Там,
снаружи, в скальных берегах текла огнедышащая река, а над ней был
хрустальный, похожий на льдистую лунную радугу, мостик.

Он вернулся домой, да, он вернулся домой. Это Земля, пятый век третьего
мегахрона. Там тоже была Земля, но там был конец второго мегахрона. Прошлое
того человека медленно удалялось, тускнело, таяло в памяти, но...

Он взглянул на свои руки. И не увидел ни крови, ни грязи. Но их след
остался в душе. Самозапрет снят, он способен делать то, чего не должен, не
может делать человек его эпохи. Все правильно, психоинверсия прошла успешно.

Он шагнул к обрыву, туда, где был жар и свет. Огненную реку подергивали
муаровые разводы, они шевелились, воздух наполнял шорох, иногда жидкое
золото вскипало, яркие узоры сплетались новой вязью, от лавы исходил
грозный и величавый покой, мостик же парил невесомой радугой, холодной и
чистой, слишком хрупкой для человека, и тем не менее - Гез это знал - по
ней можно было пройти. Бездна завораживала, притягивала к себе; иной зов
был в радуге, она возносилась над бездной, как мечта, как фантазия; а
вместе, противореча друг другу, все гармонировало, и не было этому
названия, просто хотелось стоять и смотреть.

И Гез смотрел. То есть не Гез, конечно, - Антон Полынов, кем он был в своем
мире.

Что-то оттягивало карман. Пистолет! Вздрогнув, Антон вытянул из кармана
этот аккуратный инструмент убийства и уставился на него, как на ядовитую
фалангу. Он ладно лежал в руке, и первым намерением было зашвырнуть его в
огненный провал, чтобы и следа не осталось. Но то наверняка была музейная
вещь, и, поколебавшись, Антон засунул оружие обратно в карман.

Над жаром и светом пропасти все так же невесомо парил радужный мостик.

Третий мегахрон, повторял Антон как заклинание, третий мегахрон. Первый
длился миллионы лет, человек и его предки жили охотой и собирательством, не
знали расслоения на богатых и бедных. Второй мегахрон: двенадцать
тысячелетий земледелия и скотоводства, ручные, на излете мегахрона машинные
орудия труда, государство и классы. И пять веков третьего мегахрона,
столетия осуществленного коммунизма.

"Я человек пятого века третьего мегахрона, - повторил он с облегчением и
поспешностью. - Между мной и Гезом бездна столетий, его прошлое далеко от
меня, как крестовые походы. Я знаю, как управлять всеми пятью состояниями
психики, и не знаю, каково это - в страхе просыпаться ночью. Нет, знаю,
теперь знаю, но этот страх надо изгнать. Страх, но не память о нем".

С усилием оторвав взгляд от золотистой, жаром и светом дышащей бездны,
Антон прошел в дальний конец помещения, где, как он и ожидал, находился
терминал кибертрона, мысленно отыскал незанятую ячейку производства, выбрал
самую простую и грубую работу, какая только была, прошелся пальцами по
клавишам контактов и закрыл глаза. Мгновение - и он стал тем, что и
присниться не могло Гезу конца второго мегахрона, когда люди уже научились
быстро менять вещный мир, но еще не умели преобразовывать свой внутренний.
Он был на Марсе, видел освещенные маленьким и холодным солнцем разломы
бурых пластов, видел и то, что в них скрыто; напрягая мускулы, он десятками
мощных фрез вгрызался в неподатливый камень; мозг управлял ансамблем этих
машин и в то же время был им самим, единоборствуя с горой, ощущал все, что
ощущали их персептроны, - и подступающую из недр темную воду, которую надо
было убрать, и направление рудных жил, и сопротивление дробимого на атомы
вещества, и напряжение сепарационных полей, и неподатливость смещаемых
скал, и многое-многое другое, чему в конце второго мегахрона не было даже
названия. Работая так, человек восстанавливал некогда утраченное единство с
предметом труда, преодолевал былое, столь вредное для мускулов и психики
отчуждение от него, мог все делать сам с начала и до конца, на любом
изделии оставляя чекан своей личности, и это не было самообманом. Конечно,
киберы могли работать и сами, но не так - хуже, человек вкладывал в их труд
свою выдумку и изобретательность, свой артистизм, отчего всякая работа
преображалась, а для человека она, в свою очередь, была тем, чем для
мифического Антея была земля, - в соприкосновении с ней он черпал силу.

Со вздохом удовлетворения Антон наконец отключился от кибертрона, холодные
разломы Марса постепенно ушли из его сознания. Мускулы слегка ломило, но
это была приятная рабочая усталость, сознание очистилось и посвежело,
теперь он был готов к дальнейшему.

И эта его готовность сразу нашла отклик. Стена раскрылась, как полог шатра,
вошел человек в строгом фиолетовом симоно. Гез далекого прошлого не дал бы
ему более пятидесяти лет, но Антон видел признаки по крайней мере трех
обновлений, и стройная осанка, мускулистая крепость обнаженных рук,
изменчивая, как ток воды, ясность. глаз на едва тронутом морщинами лице не
могли ввести его в заблуждение - возраст вошедшего приближался к полутора
векам. Небрежным движением старик закрыл Огненную реку и, пока проем
затягивался, образовал в углу камин с аккуратно уложенными поленьями, и они
жарко занялись, как только он повел над ними ладонью. Затем, все еще не
глядя не Антона, старик опустился на скамейку, которая будто выскользнула
ему навстречу из пола. Антон поймал себя на том, что смотрит на это отчасти
глазами человека прошлого, кем он недавно был, и обыденное творение
наружной стены, камина, мебели вызывает в нем детское ощущение чудесного.
Хотя что может быть обычней и проще власти над улавливающим желания
материалом эмбриодома!

- Садись.

- Знаешь, Аронг, мне почему-то хочется стать перед тобой навытяжку.

- Понимаю. - Морщинки звездочками стянулись к уголкам сек, Аронг улыбнулся.
- Хорошая психоинверсия. Все-таки садись.

Антон сел на тут же выросший под ним табурет и, пока садился, не без
удивления отметил, что его и Аронга лексика изменилась, даже голоса звучали
иначе. Впрочем, так и должно было быть, теперь он обязан говорить иначе, и
Аронг помогает ему освоиться с этим новым и непривычным состоянием. Все
было правильно, но от сознания этой правильности Антону стало так неуютно,
что он придвинулся ближе к Аронгу, единственному, кто его сейчас мог понять.

- Вопросы есть? - Старик будто и не заметил его движения.

- Только один. Понимаю, ситуация инверсии должна была быть однозначной, но
почему именно конец второго мегахрона?

- Каждый повторяет кого-нибудь из своих предков не только чертами лица.
Оказалось, что тебе ближе всего по духу Андрей Полынов, который жил в конце
второго мегахрона и, как свидетельствует история, не дал разгореться
Соларнийскому безумию.

- Ясно, больше вопросов нет.

Аронг вопреки ожиданию, казалось, не торопился. Он сидел выпрямившись, но
шевеление теней углубило его морщины - сейчас он действительно выглядел
старым. Древние сполохи огня, уютное потрескивание поленьев создавали
иллюзию, что время повернуло назад, что оно, как прежде, сулит радость
долгой беседы человека с человеком, неважно - знакомым или незнакомым. Увы!
Теперь он, Антон Полынов, наследник и продолжатель дела своего знаменитого
предка, надолго (может быть, навсегда) будет лишен этой радости.

О том же, вероятно, подумал Аронг, его спокойные, лучащиеся светом глаза
потемнели, как озеро перед ненастьем.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0682 сек.