Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Фэнтези

Джеймс Блиш - Век лета

Скачать Джеймс Блиш - Век лета


                     ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ТРЕТЬЕ ВОЗРОЖДЕНИЕ


                                    1

     Ко всем радостям, которые мир дарил  Джону  Мартелсу,  доктору  наук,
члену Королевского академического Фарадеевского общества, и т.д., и  т.п.,
примешивалась лишь одна ложка дегтя: неисправность телескопа.
     С одной стороны Мартелс, тридцати лет, неженатый,  ничего  особенного
из себя не представлял, с другой - он пользовался преимуществами того, что
его  британские  соотечественники  язвительно  называли  утечкой   мозгов,
переманивания лучших английских умов в Соединенные Штаты за  счет  большей
оплаты, меньших налогов и явного отсутствия какой бы то ни было  классовой
системы. И у него не было причин сожалеть об этом, не говоря уже о чувстве
вины. Родители его умерли, и  он  считал,  что  больше  ничего  не  должен
Соединенному Королевству.
     Конечно, преимущества жизни в Штатах не были столь безоблачными,  как
ему обещали, но он ничего  иного  и  не  ожидал.  Взять,  например,  явное
отсутствие классовой системы: весь мир знал,  что  черные,  мексиканцы,  и
вообще, бедняки  подвергались  в  Штатах  жестокой  дискриминации,  и  что
политическое противостояние  любого  рода  истэблишменту  становилось  все
более опасным.  Но,  с  его  точки  зрения,  это  была  классовая  система
и_н_о_г_о_ рода.
     На Мартелсе, родившемся в рабочей семье в неописуемо уродливом городе
Донкастере,  с  самого  начала  лежало  проклятие  мидлендского  диалекта,
который отсек его от "хорошего" британского общества столь же решительно и
бесповоротно, как  если  бы  он  был  пакистанским  иммигрантом-нелегалом.
Родители не имели средств, чтобы отдать его в "публичную"  школу,  которая
помогла бы поправить его жуткую речь и дала  знание  классических  языков,
все еще необходимых во времена его юности для поступления  в  Оксфорд  или
Кембридж.
     Вместо этого он усердным трудом прокладывал  свой  путь  в  одном  из
новых политехнических университетов из красного кирпича. Хотя в  итоге  он
окончил курс с наивысшим баллом по  астрофизике,  акцент  его  по-прежнему
оставался столь жесток, что позволял ему появиться в любом  баре  Британии
лишь со стороны, открытой для простой публики, о холлах же  и  салонах  не
приходилось и мечтать.
     В Штатах,  напротив,  к  акцентам  относились  как  к  чисто  местной
особенности, а об образовании человека судили не по его произношению, а по
грамматике,  лексикону  и  уровню  знаний.  По  правде  говоря,   Мартелса
беспокоило  положение  негров,  мексиканцев  и  бедняков,  но  не  сильно,
поскольку он не принадлежал ни к одной из этих категорий.
     Что касается политической деятельности, она  для  Мартелса,  как  для
иностранца, была абсолютно закрыта. Осмелься он поднять плакат, неважно  с
какой надписью, он лишился бы паспорта или гражданства.
     Ситуация с деньгами развивалась весьма похожим  образом.  Хотя  здесь
можно было заработать куда больше, чем  в  Англии,  в  таких  местах,  как
Нью-Йорк, деньги уплывали чуть ли не быстрее, чем  приходили;  но  Мартелс
жил  не  в  Нью-Йорке.  После  недолгого  чтения  пользовавшихся  довольно
неплохим успехом лекций по радиоастрономии в обсерватории  Джодрелл  Бэнкс
ему предложили место директора исследовательского отдела в новом,  но  уже
быстро растущем  университете  на  Среднем  Западе,  где  платили  намного
больше, и  где,  к  тому  же,  негры,  мексиканцы  и  бедняки  практически
отсутствовали. Он не мог совсем забыть об их положении, но по крайней мере
чувствовал себя спокойнее, не видя их перед глазами. Для планерного спорта
это место оказалось не столь хорошо, как Чилтерн Хиллс, но нельзя же иметь
все сразу.
     И  важнейший  стимул:  Сокетский  университет  только  что   завершил
строительство  радиотелескопа  совершенно  новой  конструкции,   сочетание
антенной решетки площадью в квадратную  милю  и  подвижной  параболической
антенны, размещенной в необычной,  похожей  на  чашу,  выемке  ледникового
происхождения. По сравнению с  этим  телескопом  все  его  предшественники
казались столь же примитивными, как оптическая машина, украденная Галилеем
у Ганса Липпершея.  Такое  сочетание  позволило  сделать  зеркало  антенны
заметно меньшим, чем в Джодрелл Бэнкс, но  зато  потребовало  установки  в
фокусной точке каркасной волноводной конструкции почти такого же  размера,
как     трубчатая      рама      шестидесятипятидюймового      оптического
телескопа-рефлектора. Чтобы  запустить  эту  штуку  в  работу  требовалось
невероятное количество энергии, намного большее, чем для ее вращения,  но,
по крайней мере в теории, она должна была проникнуть достаточно  далеко  в
глубины вселенной и нащупать радиоэквивалент температуры,  не  превышающей
температуры загривка Мартелса.
     С первого же взгляда Мартелс пришел от телескопа в восторг, как отец,
только что купивший сыну новую электрическую железную  дорогу.  Одна  лишь
мысль о том, какие великие события можно было бы регистрировать с  помощью
этого прибора, доставляла удовольствие. Проблема заключалась лишь в одном:
пока что не удавалось заставить аппарат принимать что-либо, кроме  местной
радиостанции, передающей рок-н-роллы.
     В безошибочности теории и правильности конструкции Мартелс  нисколько
не сомневался. Схемы  Мартелс  проверил  сам,  тщательно  и  неоднократно.
Оставалось  лишь  одно:  дефект  монтажа,  наверняка,  что-нибудь   совсем
простое, вроде смещенной фермы в волноводе, искажавшей поле  или  передачу
сигнала.
     В пользу университета из  красного  кирпича  можно  было  сказать  по
крайней мере одно: он не давал знания греческого и не улучшал  английский,
но прежде чем выпустить ученого-физика требовал от него сносных инженерных
знаний. Прогрев усилитель, настроив  его  и  повернув  ручку  коэффициента
усиления до упора, что должно было  перенести  университетский  городок  в
сердце  Урса  Мажор  номер   два,   скопления   галактик   на   расстоянии
полумилллиарда световых лет, Мартелс  пересек  параболическую  алюминиевую
решетку антенны и начал взбираться по волноводу,  держа  в  руке  детектор
поля, слишком большой, к сожалению, чтобы уместиться в кармане.
     Добравшись до края волновода, он уселся передохнуть,  свесил  ноги  и
заглянул внутрь трубы. Он намеревался  теперь  спускаться  туда  по  узкой
винтовой  лестнице,  замеряя  интенсивность  поля  и  время   от   времени
выкрикивая показания прибора стоявшим внизу техникам.
     Политехнический университет требовал, чтобы  его  ученые-физики  были
также и инженерами, но он не удосужился  сделать  их  еще  и  верхолазами.
Мартелс даже не  надел  каску.  Поставив  обутую  в  кроссовку  ногу  под,
казалось  бы,  совершенно  надежным  углом   между   двумя   балками,   он
поскользнулся и упал вниз головой внутрь трубы.
     Он не успел даже вскрикнуть или услышать тревожные возгласы техников,
так как потерял сознание задолго до того, как достиг дна.
     На самом деле, дна он вообще не достиг.


     Можно было бы объяснить,  четко  и  всеобъемлюще,  что  вместо  этого
произошло с Мартелсом, но для этого  потребовалось  бы  несколько  страниц
выражений на метаязыке,  изобретенном  доктором  Тором  Вальдом,  шведским
физиком-теоретиком, которому, к сожалению, не  суждено  было  родиться  до
2060 года. Достаточно сказать, что благодаря халтурной работе неизвестного
сварщика   совершенно   новый   радиотелескоп   Сокетского    университета
действительно  обладал  беспрецедентной  дальностью  действия   -   но   в
направлении, которое его создатели не только не закладывали в конструкцию,
но даже и представить себе не могли.



                                    2

     - Почти меня своим вниманием, бессмертный Квант.
     Выплывая из мрака, Мартелс попытался открыть глаза и  обнаружил,  что
не может этого сделать. Тем не менее,  через  мгновение  он  осознал,  что
видит. Увиденное оказалось для него настолько необычным, что он  попытался
закрыть глаза, и обнаружил, что и этого сделать не может. Видимо,  он  был
полностью парализован; он не мог даже перевести взгляд.
     Он подумал было, что сломал при падении шею. Но это не могло помешать
ему управлять глазными мышцами, не так ли? Или веками?
     К тому же он находился не в больнице, уж в этом-то, по крайней  мере,
он   не   сомневался.   Перед   ним   расстилался    обширный    сумрачный
полуразвалившийся зал. Откуда-то сверху проникал солнечный  свет,  но  то,
сквозь что он проходил, пропускало его плохо.
     У Мартелса возникло ощущение затхлости, но обоняния он, похоже,  тоже
лишился.  Голос,  который  он  услышал,  плюс  несколько  слабых   неясных
отголосков дали ему знать, что он, во всяком  случае,  может  слышать.  Он
попробовал открыть рот - безрезультатно.
     Ему ничего не оставалось, кроме как внимать тому  немногому,  что  он
видел и слышал, и попытаться уловить смысл во всем этом. На чем  он  сидел
или лежал? Тепло вокруг или холодно? Нет, эти чувства тоже  его  оставили.
Но зато у него ничего не болело - хотя означало ли это, что он  лишился  и
ощущения боли тоже, или  находился  под  воздействием  лекарств,  или  его
вылечили, догадаться было невозможно. Он также не чувствовал ни голода, ни
жажды - причина опять же была неясна.
     На  полу  зала,  в  пределах  поля  зрения  Мартелса,  в   беспорядке
располагались исключительно странные предметы. То, что они  находились  на
различном расстоянии, позволило ему сделать вывод, что он  может  хотя  бы
фокусировать  свой  взгляд.  Некоторые   предметы   казались   еще   более
запущенными,  чем  сам  зал.  В  ряде  случаев  состояние  предметов  было
невозможно оценить, так как они казались скульптурами или какими-то  иными
произведениями искусства; что они представляли,  если  они  вообще  что-то
представляли, Мартелс не мог понять, в его время изобразительное искусство
вышло из моды. Другие же предметы были просто машинами, и хотя  назначение
ни одной из них он не мог даже представить, ржавчину он заметил сразу. Эти
вещи не использовались давным-давно.
     Впрочем,  _ч_т_о_-_т_о_  еще  работало.  Он  слышал  слабое  гудение,
похожее на электрический  фон  частотой  пятьдесят  герц.  Оно,  казалось,
звучало где-то сзади, совсем рядом, будто  какой-то  невидимый  парикмахер
работал над его затылком или шеей массажным приспособлением,  рассчитанным
на комариную голову.
     Мартелс решил, что это здание, во всяком случае, то помещение, где он
находился, не должно быть очень большим. Если стена,  в  которую  упирался
его  взгляд,  была  боковой  -  конечно,  он  не  мог  определить  это   с
уверенностью - а недавние отзвуки голоса не вводили в заблуждение, зал  не
мог быть намного больше, чем одна из центральных галерей пинакотеки Альте,
скажем, зал Рубенса...
     Подобное  сравнение  прекрасно  подходило  к  этому  месту.   Мартелс
находился в своего рода музее, неухоженном и  редко  посещаемом,  судя  по
толстому слою  пыли  на  полу,  хранившему  очень  мало  следов  и  совсем
нетронутому возле экспонатов (если это были экспонаты). Он  с  недоумением
отметил, что это следы босых ног.
     Затем снова раздался тот же голос, на  этот  раз  с  довольно  резкой
жалобной нотой. Голос произнес:
     - Бессмертный Квант, ответь мне, молю тебя покорно.
     И с тройным потрясением Мартелс услышал свой собственный ответ:
     - Тебе позволено отвлечь мое внимание, назойливый туземец.
     Потрясение  было  тройным,  поскольку,  во-первых,  он  не  собирался
формулировать ответ или произносить его. Во-вторых, голос, произнесший эти
слова, совершенно  точно  ему  не  принадлежал,  он  был  более  низким  и
неестественно громким, но почти  без  резонанса.  В-третьих,  этого  языка
Мартелс никогда раньше не слышал, но, вроде бы, понимал его прекрасно.
     "К тому же, меня не зовут и никогда не звали Квантом. У меня даже нет
второго инициала."
     Но он не успел задуматься над этим, так как в поле зрения,  раболепно
согнувшись, что почему-то  показалось  Мартелсу  противным,  бочком  вошло
нечто, что с натяжкой можно было назвать человеком. Он был гол, и кожа его
имела  темно-коричневый  цвет,  наполовину  от  природы,  решил   Мартелс,
наполовину от сильного загара. Нагота позволяла видеть, что он очень чист,
с короткими руками, длинными ногами, узким тазом.  Черные  волосы  вились,
как у негра, но черты лица были европейскими, не считая азиатского разреза
глаз, напомнив Мартелсу  скорее  африканских  бушменов  -  небольшой  рост
усиливал это впечатление. Лицо его, в отличие от  позы,  хотя  и  выражало
уважение и даже почтение, отнюдь не было испуганным.
     - Ну, что тебе нужно от меня, туземец? - сказал новый голос Мартелса.
     - Бессмертный Квант, мне  нужен  обряд  для  защиты  наших  церемоний
посвящения от Птиц. Они постигли прежний, так как в этом  году  многие  из
наших новых юношей лишились из-за них глаз, а некоторые даже жизни. Предки
говорят, что такой обряд был известен в Третьем Возрождении,  и  он  лучше
нашего, но они не знают подробностей.
     - Да, он существует,  -  произнес  другой  голос  Мартелса.  -  И  он
послужит вам, пожалуй, от двух до пяти  лет.  Но  в  конце  концов,  птицы
постигнут и его.  Кончится  тем,  что  вам  придется  отказаться  от  этих
церемоний.
     - Сделать это означало бы отказаться от жизни после смерти!
     - Это несомненно, но так ли уж велика будет потеря? Юноши  нужны  вам
здесь и сейчас, чтобы  охотиться,  производить  потомство  и  сражаться  с
Птицами.  Мне  не  дано  знаний  о  загробной  жизни,  но  откуда  в   вас
уверенность, что она приятна? Какие радости могут остаться для  всех  этих
теснящихся душ?
     Непонятно почему, Мартелс  чувствовал,  что  Квант  произносит  слово
"птицы" с большой буквы, но этого совсем не ощущалось в речи просителя, на
лице которого теперь появилось выражение  сдерживаемого  ужаса.  Он  также
заметил, что Квант разговаривал с предполагаемым дикарем, как с равным  по
уровню знаний, и обнаженный человек отвечал ему так же.  Но  что  толку  в
этой информации? Коль на то пошло, что делает  Мартелс,  человек,  видимо,
чудом   уцелевший   при   серьезном   несчастном   случае,   в    каком-то
разваливающемся музее, беспомощно  подслушивая  бессмысленный  разговор  с
голым "туземцем",  задающим  вопросы  наподобие  средневекового  студента,
обращающегося к святому Фоме Аквинскому?
     - Не знаю, бессмертный Квант, - говорил тем временем проситель. -  Но
без этих церемоний у нас не будет новых  поколений  предков,  и  память  о
загробной жизни быстро затухнет. Кто тогда будет давать нам  советы  кроме
нас самих?
     - В самом деле, кто?
     Судя по легкому налету иронии в голосе,  Квант  хотел,  чтобы  вопрос
прозвучал риторически, но Мартелсу, наконец, все это надоело.  Собрав  всю
силу воли, он с трудом произнес:
     - Может мне кто-нибудь объяснить, что здесь происходит, черт возьми?
     Слова вырвались наружу, на этот раз  звучал  его  собственный  голос,
хотя физического ощущения речи не возникло. И он снова говорил на  том  же
незнакомом языке.
     Эхо улеглось, на мгновение наступила полная тишина, и Мартелс  ощутил
потрясение, которое  совершенно  точно  не  было  его  собственным.  Затем
проситель в изумлении открыл рот и бросился бежать.
     На этот раз глаза Мартелса, хоть и  не  по  его  воле,  следовали  за
бегущим человеком, пока тот не скрылся в низком сводчатом залитом  солнцем
проеме, за которым  виднелось  что-то  вроде  густого  зеленого  леса  или
джунглей. Таким образом, его догадка о размере и форме зала подтвердилась,
и теперь он знал, что зал  находится  на  уровне  земли.  Затем  его  взор
вернулся на стену и заброшенные непонятные предметы.
     - Кто ты? - спросил голос Кванта. - И как ты проник в мой мозг?
     - Т_в_о_й_ мозг?
     - Это мой мозг, и я его  законный  владелец  -  драгоценная  личность
великой мудрости, специально сохраненная и  оберегаемая  для  жизни  после
смерти. Я заключен сюда с конца Третьего Возрождения,  музей,  который  ты
видишь, относится именно к этой эпохе. Люди Четвертого Возрождения считают
меня почти богом, и правильно делают. - В последней фразе,  без  сомнения,
прозвучала угроза. - Повторяю, кто ты, и как сюда попал?
     - Меня зовут Джон Мартелс, и я не имею  ни  малейшего  представления,
как я здесь очутился. И ничего из увиденного или услышанного я не понимаю.
Я находился в паре секунд от верной смерти, и вдруг я тут. Вот все, что  я
знаю.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0633 сек.