Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Документальные

Андрей Арьев - Наша маленькая жизнь (Вступление к собранию сочинений Довлатова)

Скачать Андрей Арьев - Наша маленькая жизнь (Вступление к собранию сочинений Довлатова)

Любители отождествлять искусство с действительностью вдоволь смеются  или
негодуют, читая довлатовскую прозу. И  эта  естественная  обыденная  реакция
верна - если уж и по Довлатову не  почувствовать  абсурда  нашей  жизни,  то
нужно быть вовсе к ней глухим и  слепым.  Но  парадокс  его  книг  в  том  и
состоит, что  на  самом  деле  вся  их  беззаботно  беспощадная  правдивость
--мнимая, действительность в них если и отражается, то как бы сквозь цветные
витражные стекла. К тому  же  увеличительные.  Сквозь  них  видишь  то,  что
обычный взгляд заметить не в состоянии.
   Довлатов рад был, когда его истории  пересказывались  как  случившиеся  в
жизни. Рад был именно потому, что  слепком  с  этой  жизни  они  никогда  не
бывали. Да и пересказать их на  самом  деле  невозможно.  Разве  что  заучив
наизусть.
   Какие бы известные названия улиц и городов, какие  бы  знакомые  фамилии,
какую бы "прямую речь" героев в довлатовских текстах ни обнаруживали, их  ни
в   коем   случае   нельзя   расценивать   как    хроникально-документальное
свидетельство.
   В прозе Довлатов неточно называет  даже  собственный  день  рождения,  на
обложках своих западных изданий ставит неверный год отъезда  за  границу,  в
разных случаях несходным образом мотивирует одни и те же поступки, а  личные
достижения расценивает то как выигрыш, то как проигрыш.  Формулировок  он  с
молодых лет придерживался таких: "потерпел успех", "одержал поражение"...
   Контур писательской  жизни  должен  быть  для  читателя  радужно  размыт,
полагал Довлатов. Художество - дело артистическое, и чтобы  остаться  "самим
собой" при свете рампы, нужно  наложить  на  лицо  грим.  Грим  и  освещение
выявляют важные свойства натуры, в состав самой натуры не входя.
   Так что если начать выискивать у Довлатова "кто есть кто" -  даже  в  том
случае,  когда  называются  реально  существующие  люди  -  можно  наверняка
запутаться, а главное, сильно огорчиться. И по весьма своеобразной  причине.
Хваленая реальность - обыденнее и тусклее довлатовского полотна.
   В отклике на смерть Довлатова Лев Лосев  написал  об  этом:  "Есть  такое
английское выражение "larger than life", "крупнее, чем в  жизни".  Люди,  их
слова и поступки в рассказе Довлатова становились "larger than life", живее,
чем в жизни. Получалось, что жизнь не такая уж однообразная рутина, что  она
забавнее, интереснее, драматичнее, чем кажется. Значит, наши дела еще не так
плохи".
   Поэтому о "прототипах" довлатовских историй лучше и не вспоминать.  Да  и
не в них, честно говоря, дело. Отношение художника к людям  зависит  от  его
вглядывания в собственную душу.
   Если за кем-нибудь Сергей Довлатов и подглядывает, за кем-нибудь шпионит,
то единственно за самим собой. Лишь прислушиваясь к себе, Довлатов  научился
замечательно слушать собеседников. А научившись, все-таки  настоял  на  том,
что за  повествователем  всегда  грехов  больше,  чем  за  всеми  остальными
действующими лицами.
   Довлатовские персонажи могут быть  нехороши  собой,  могут  являть  самые
дурные черты характера.  Могут  быть  лгунами,  фанфаронами,  бездарностями,
косноязычными проповедниками... Но их душевные изъяны всегда невелики  -  по
сравнению с пороками рассказчика. Довлатовский  творец  -  прежде  всего  не
ангел. Зане лишь падшим явлен "божественный глагол".
   Сам прозаик говорил, что его задача скромна:
   рассказать о том, как живут люди. На самом деле он  рассказывает  о  том,
как они не умеют жить, И в  первую  очередь  лишен  был  этого  навыка  жить
собственной своей персоной автор.
   Помноженное на талант неумение жить "как все" в  шестидесятые-семидесятые
годы, когда Сергей Довлатов шагал по ленинградским проспектам и закоулкам  в
литературу,  было  равнозначно  катастрофе.  Судьба  обрекла  его  на   роль
диссидентствующего индивидуалиста. Заявлявший  о  себе  талант  силою  вещей
очередной раз загонялся в подполье.
   Провиденциальный смысл в этом, конечно, тоже наличествовал.  "От  хорошей
жизни   писателями   не   становятся",   -   горько   шутил   Довлатов,   Из
просматриваемого лабиринта он, к счастью, выбрался. И выбрался  --писателем.
К несчастью - по другую сторону океана. Родившись  в  эвакуации  3  сентября
1941 года, в Уфе, Сергей Довлатов умер в эмиграции 24 августа 1990 года -  в
Нью-Йорке.
   Ленинград и Таллинн - еще два города, без которых биографию Довлатова  не
написать. Особенно без Ленинграда. Его запечатленные Довлатовым черты  --это
эскиз портрета целого литературного поколения, питерского  поколения  начала
шестидесятых:
   "Благородство здесь так же обычно, как  нездоровый  цвет  лица,  долги  и
вечная самоирония... Сочетание неполноценности и  превосходства  делает  его
весьма язвительным господином".
   С 1978 года - двенадцать лет -  Довлатов  жил  в  США,  где  окончательно
выразил себя как прозаик. На  Западе  он  выпустил  двенадцать  же  книг  на
русском языке. Плюс две совместные. Одну  с  Вагричем  Бахчаняном  и  Наумом
Сагаловским - "Демарш энтузиастов" (1985). И вторую  совместно  с  Марианной
Волковой - "Не только Бродский" (1988). Стали  его  книги  издаваться  и  на
английском, и на немецком языках. При  жизни  переведен  также  на  датский,
шведский,  финский,  японский...  Лауреат  премии  американского   Пенклуба,
печатался в престижнейшем американском журнале "Ньюйоркер", где до  него  из
русских  прозаиков  публиковали  лишь  Набокова.   Самым   лестным   образом
отзывались о Довлатове Курт Воннегут и Джозеф Хеллер, Ирвинг  Хау  и  Виктор
Некрасов, Георгий Владимов и Владимир Войнович...
   Почему же все-таки российский талант на  родине  вечно  в  оппозиции?  Не
потому ли, что его цель, говоря словами Пушкина, идеал? А жизнь человеческая
так далека от совершенства,  так  хрупка  и  быстротечна!  По  завету  нашей
классической  литературы  (и  это  идеальный,  высший  аспект   обозначенных
биографией обстоятельств), место художника - среди униженных и оскорбленных.
Он там, где вершится неправосудие, угасают мечты, разбиваются сердца.
   Но и  из  темной  утробы  жизни  художник  извлекает  неведомые  до  него
ослепительные  смыслы.  Они  "темны  иль  ничтожны"   -   с   точки   зрения
господствующей морали. А потому и сам художник всегда раздражающе темен  для
окружающих. От него и на самом деле исходят опасные для общества импульсы. И
я не раз бывал свидетелем  того,  как  само  появление  Сергея  Довлатова  в
присутственном месте омрачало чиновные  физиономии,  а  вежливый  тембр  его
голоса просто выводил из себя. Как-то сразу и  всем  становилось  ясно:  при
Довлатове ни глупость, ни пошлость безнаказанно произнести невозможно, Я  уж
не говорю о грубости.
   Эту реакцию ни на довлатовские политические взгляды,  ни  на  его  всегда
оставлявший желать лучшего моральный облик списывать не приходится. На самом
деле будоражило - в том числе и его  доброжелателей  -  другое:  способность
художника  взволновать  человека  в  минуту,  когда  волноваться,   кажется,
никакого повода нет, когда "всем все ясно".
   Взгляд художника царапает жизнь, а не скользит по  ее  идеологизированной
поверхности. Довлатов был уверен, например, что строчка из "Конца прекрасной
эпохи" Бродского - "Даже стулья плетеные  держатся  здесь  на  болтах  и  на
гайках" - характеризует время ярче и убийственней,  чем  обнародование  всей
подноготной Берии.
   Социальная критика в искусстве грешит тем, что едва  проявленный  негатив
выдает за готовый отпечаток действительности и творит  над  ней  неправедный
суд. Там, где  общественное  мнение  подозревает  в  человеческом  поведении
умысел   и   злую   волю,   Довлатов-прозаик    обнаруживает    живительный,
раскрепощающий душу импульс.
   Неудивительно, что он  питал  заведомую  слабость  к  изгоям,  к  плебсу,
частенько предпочитая их общество обществу приличных - без всяких кавычек  -
людей. Нелицемерная, ничем не защищенная  открытость  дурных  волеизъявлений
представлялась  ему  гарантией  честности,   благопристойное   существование
--опорой лицемерия. Симпатичнейшие его персонажи - из этого  низкого  круга.
Заведомый рецидивист  Гурин  из  "Зоны"  в  этом  смысле  -  образец.  Можно
вспомнить "неудержимого русского деграданта" Буша из "Компромисса",  удалого
Михал Иваныча из "Заповедника". Почти всех героев книги  "Чемодан",  героиню
"Иностранки"... Все они стоят любого генерала.
   Аутсайдеры Довлатова - без всяких метафор - лишние в нашем цивилизованном
мире существа. Они нелепы с точки  зрения  оприходованньис  здравым  смыслом
критериев и мнений. И все-таки они - люди. Ничем не уступающие в этом звании
своим интеллектуальным тургеневским предтечам.
   Трудно установить, отреклись довлатовские герои от социальной  жизни  или
выброшены из нее. Процесс этот взаимообусловлен. Тонкость  сюжетов  прозаика
на это и заострена. Довлатов ненавязчиво фиксирует едва  различимую  границу
между отречением и  предательством.  Отречением  от  лжи.  И  предательством
истины.
   Большинство выявленных и невыявленных конфликтов довлатовских историй - в
этом  пограничном  регионе.  Они  проецируются  и  на  литературную   судьбу
прозаика. Как и на судьбу других изгнанных или выжитых из России талантливых
художников застойных лет. Чаще всего не по  собственному  разумению,  а  под
идеологическим нажимом они перебирались  на  Запад.  Анонимные  "вышестоящие
мнения" имели тенденцию неуклонно закручиваться в  конкретные  "персональные
дела". Аморальная сущность предпринятого натиска ясна.  Ясен  и  смысл  всех
этих акций. Творческую интеллигенцию, отрекавшуюся от неправедных взглядов и
действий, цинично зачисляли в предатели.
   Чувствительность Довлатова к уродствам и  нелепостям  жизни  едва  ли  не
гипертрофирована. Однако беспощадная зоркость писателя никогда не уводит его
в сторону циничных умозаключений. Это определяющая всю довлатовскую эстетику
нравственная черта.
   Я бы назвал Довлатова сердечным обличителем.
   И не его вина, если способность высказывать горькую правду с  насмешливой
улыбкой  так  раздражает  людей.  Блюстителей  порядка   улыбка   раздражает
яростнее, чем сама истина в любом ее неприглядном виде.
   Еще в бытность свою в Ленинграде Сергей признался как-то,  что  для  него
вполне обыденная реплика  из  Марка  Твена  -  "Я  остановился  поболтать  с
Гекльберри Финном" -  полна  неизъяснимого  очарования.  Он  даже  собирался
сделать эту фразу названием какой-нибудь из  своих  книг.  Да  и  сам  бывал
склонен остановиться поболтать едва ли не  с  каждым,  кто  к  этому  готов.
Беззаботная речь случайного собеседника влекла его сильнее,  чем  созерцание
сокровищ  Эрмитажа  или  Метрополитен-музея  в  Нью-Йорке.  Относясь  вполне
равнодушно к материальным благам и вообще "неодушевленной  природе",  Сережа
очень  любил  всякие  милые  эфемерности,  разбросанные   вокруг   человека,
сроднившиеся с ним - всяческие авторучки, ножички, записные книжки, цепочки,
фляжки и прочие в пределах непосредственного  осязания  болтающиеся  вещицы.
Ими же он щедро делился со своими приятелями. И они же всюду поблескивают  в
его прозе.
   Довлатов и сам был вдохновенным виртуозом беседы, и его  герои  проявляют
себя преимущественно в диалоге. Через диалог высвечивается  их  характер,  в
диалоге сквозит их судьба. Судьба внутренне раскрепощенных людей в  условиях
несвободной, стесненной, уродливой действительности.
   Слова  у  Сережи  теснили  дела  и  часто  расходились   с   ними.   Этот
увлекательный перманентный бракоразводный процесс я бы  и  назвал  процессом
творчества. По крайней мере, в случае Довлатова. Жизнь являла себя  порочной
и ветреной подружкой словесности.
   Глядя на вещи философски, можно  сказать:  диалог  -  единственная  форма
достойных  отношений  в  наше  малодостойное  время.  Потому  что   человек,
способный к непредвзятому общению, -  это  свободный  человек.  Таков  герой
довлатовской прозы - даже в тех случаях, когда он знает: век ему свободы  не
видать.
   Согласно версии, изложенной в рассказе Довлатова "Куртка  Фернана  Леже",
знаменитый французский художник завещал  своей  жене  быть  "другом  всякого
сброда". Не знаю, насколько ей удавалось следовать этому наказу. Важнее  для
нас то, что саму  куртку  мастера  она  передала  личности,  достойной  этой
хлесткой аттестации, - рассказчику и  герою  довлатовского  произведения.  В
общем - его автору. (Куртка, кстати, как мне  говорили,  до  сих  пор  цела.
Теперь она - в Эстонии.)
   Свою принципиально  заниженную  по  отношению  к  среднему  уровню  жизни
позицию Сергей Довлатов находил высокой и как  бы  предопределенной  ему.  О
подобной же в былые дни размышлял Пастернак:
   Я льнул когда-то к беднякам
   Не из возвышенного взгляда,
   А потому, что только там
   Шла жизнь без помпы и парада.
   "Жизнь без помпы и парада" - вот истинное и поэтическое  содержание  книг
Сергея Довлатова.
   С точки  зрения  официальных  советских  культуроохранителей  рассказчика
довлатовских историй иначе как диссидентствующим охламоном не назовешь. Да и
сам он  чувствовал  себя  в  своей  тарелке  преимущественно  среди  публики
идеологически нечистой.
   Возникает, однако, дилемма: кто чист и  кто  нечист  на  самом  деле?  По
смыслу  рассказанных  Довлатовым  историй  можно  удостовериться   в   одном
несомненно важном этическом постулате; тот, кто считает лишь свои (на  самом
деле, конечно, благоприобретенные) воззрения истинными, никогда не подвергая
их сомнению, нечист духом  в  большей  степени,  чем  последний  доходяга  у
пивного ларька. Не они,  не  те,  кто  стоит  в  похмельной  очереди,  столь
красочно изображенной писателем в рассказе "Шоферские перчатки" (из того же,
что и "Куртка Фернана Леже",  сборника  "Чемодан"),  -  не  они  являются  у
Довлатова носителями рабской психологии. Критическая подоплека  довлатовских
рассказов проникнута истинно демократическим пафосом.
   Но политического характера довлатовская проза все же не носит. Разочаруем
и старых хулителей, и новых адептов писателя: его пером  никогда  не  водила
рука диссидента. По Довлатову, литература вообще никакого хорошего отношения
к политике не имеет. Это политики имеют к ней отношение - чаще всего  плохое
и недоброе.      




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0656 сек.