Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Петров Евгений - Фронтовые корреспонденции

Скачать Петров Евгений - Фронтовые корреспонденции

 АЭРОДРОМ ПОД МОСКВОЙ

     Здесь совершенно темно. Я не знаю, где запад и где восток. Видно только
небо, покрытое легкими темными облачками. Я спрашиваю:
     - Где Москва?
     - Вы сейчас стоите к ней лицом, - отвечает голос, - скоро взойдет луна.
     Я начинаю видеть  кожаное  пальто  моего  собеседника.  Мы  только  что
познакомились с  ним  и  долго  тыкали  в  воздух  руками,  прежде  чем  они
соединились в рукопожатии. Рука у него теплая и твердая. Он майор,  командир
подразделения истребительной авиации.
     - Выпейте пока чаю, - говорит майор.
     - Успею ли я? Он может прилететь каждую минуту.
     - Он прилетит позднее, когда взойдет луна. Ему сейчас невыгодно лететь.
     Майор осторожно берет меня  за  плечи  и  ведет  куда-то.  По  сторонам
чудятся  деревья.  Я  всматриваюсь.  Это  действительно  деревья.  Потом  мы
останавливаемся под навесом из ветвей, которые  висят  на  веревках.  Теперь
видны не только куски неба, но становится виден горизонт.
     - Садитесь здесь, - говорит майор.
     Мои колени прикасаются к скамейке, а руки нащупывают  стол.  Я  сажусь.
Майор представляет меня.
     - Маруся, дайте нам чаю, - говорит майор.
     Я вижу белый фартук, а за ним очертания чего-то большого. Через  минуту
"оно" оказывается автобусом-столовой, а рядом со мной  за  столом  сидят  не
менее десяти человек в кожаных пальто и пилотках набекрень. Нам подают  чай,
и мы беседуем.
     Вчера  летчик  эскадрильи  лейтенант  Киселев  протаранил   "хейнкеля".
Спускаясь на парашюте, он зацепился за дерево и немного поранил лицо. Сейчас
он в госпитале. За столом говорят о  его  подвиге,  о  принципах  применения
тарана и о том, кто первый его применил.
     - Первый протараненный самолет в истории  был  австрийский  самолет,  -
говорит майор, - и  протаранил  его  русский  летчик  капитан  Нестеров.  Он
протаранил его и сам погиб.
     - Это было в тысяча девятьсот пятнадцатом году, - говорит кто-то.
     - Нет, это  было  в  тысяча  девятьсот  четырнадцатом  году,  -  строго
поправляет майор. - Нестеров  протаранил  австрийца  и  сам  погиб.  Он  был
великий летчик.
     - Он первый сделал мертвую петлю, - говорит еще кто-то.
     - Но штука в том, - перебивает майор, - чтобы протаранить  немца  и  не
погибнуть. И еще лучше - спасти самолет.
     В голосе майора звучит педагогическая нотка. Я  спрашиваю,  выгодно  ли
жертвовать самолетом и летчиком, чтобы сбить самолет противника.
     - Да,  это  выгодно,  -  говорит  майор,  -  но  еще  лучше,  уничтожив
противника, спастись самому и спасти самолет.
     - Даже если погибнуть и погубить самолет,  все  равно  это  выгодно,  -
говорит чей-то голос. - Во-первых, с вами погибнут  четыре  врага  или  даже
пять, если это "хейнкель". Во-вторых, бомбардировщик стоит  гораздо  дороже,
чем истребитель. И там очень много дорогих навигационных приборов. Но  самое
главное, что он уже не сбросит бомбы над Москвой и можно спасти много людей.
     - Это правильно, - подтверждает майор, - но нужно таранить  так,  чтобы
спастись самому и спасти самолет. И таранить только тогда, когда  уже  нечем
стрелять.
     Киселев протаранил "хейнкеля" на высоте  тысячи  восьмисот  метров.  Он
отрубил ему пропеллером кусок крыла. Еще за несколько дней до  этого  летчик
соседней эскадрильи Талалихин отрубил "юнкерсу" часть элерона.
     Самое  поразительное,  что  летчики  говорят  об   этом   сверхгероизме
деловито,  как  об  общепризнанном  виде  оружия.  "Он  протаранил  самолет"
говорится так же, как "он подстрелил самолет".
     - На горизонте небольшой пожар, - говорю я.
     - Нет, это восходит луна, - отвечает майор. Ему что-то  докладывают  на
ухо.
     - Надо поднять людей, - говорит он, потом обращается ко мне: - Пойдемте
на командный пункт. Они пролетели Вязьму и будут здесь минут через двадцать.
Я подниму дежурных.
     Мы подходим к землянке, где помещается командный пункт.  Это  небольшой
холмик земли, насыпанный над бревенчатым входом. На  холмике  стол,  стул  и
телефон. Майор поднимается на холмик, садится и  берет  трубку.  Сначала  он
говорит непонятные мне цифры. Потом дает приказание: "Поднимайтесь!" И в  ту
же секунду, буквально в ту  же  секунду,  я  слышу  в  темноте  рев  мотора,
мелькают огненные вспышки, рев усиливается, потом уменьшается.  Над  головой
проносится буря. Первый истребитель уже в воздухе.
     Под землей две очень чистые бревенчатые  комнаты.  Огромное  количество
телефонов, наушников, каких-то аппаратов, бумаг. Здесь  царствует  начальник
штаба. Оказывается, пока германские самолеты летят над темной землей, за  их
передвижением следят тысячи людей. Оказывается, каждый истребитель,  который
ушел в воздух,  опекают  несколько  человек.  Они  переговариваются  с  ним,
указывают ему место  посадки.  Здесь,  в  этой  бревенчатой  комнате,  точно
известно, что делается на небе.
     Я  снова  выхожу  наверх.   Сейчас   все   небо   расчерчено   голубыми
геометрическими линиями прожекторов. Они перекрещиваются,  зацепляя  красную
ущербную луну. Иногда один из них потухает, и тогда на его месте на  секунду
возникает черный столб. Он зажигается снова и медленно идет по  небу.  И  по
всему  небу  прыгают  золотые  звездочки  разрывов.  Слышится  далекий  гром
зениток: это заградительный огонь. В промежутках слышно напряженное  гуденье
тяжелонагруженных германских бомбардировщиков. Снова громкий  голос  майора:
"Поднимайтесь!" И  в  ту  же  секунду  рев  мотора  -  и  новый  истребитель
проносится над головой. В перекрещенных лучах прожекторов, на очень  большой
высоте, становится виден беленький самолетик. Теперь  из  командного  пункта
выходят почти все. Начинается воздушный бой.  Истребителя  не  видно.  Видны
только трассирующие пули. Бомбардировщик, который все время  упорно  шел  по
курсу, теперь разворачивается и уходит назад. Светящиеся пули летят  к  нему
то с одной стороны, то с другой. Летчики, стоящие рядом  со  мной,  начинают
аплодировать. Они понимают то, чего сразу не  понимаю  я,  -  бомбардировщик
сбит. Только на секунду я вижу где-то в стороне огненный след.

1941
 НА ЗАПАДНОМ ФРОНТЕ В СЕНТЯБРЕ

     Уже несколько дней я нахожусь на  самом  оживленном  участке  Западного
фронта. Слово "фронт", которое  в  первый  месяц  войны  употреблялось  лишь
условно, сейчас стало реальностью. Здесь многое  напоминает  первую  мировую
войну - окопы, колючая  проволока,  известная  стабильность.  Но  эта  война
неизмеримо страшнее, упорнее, кровопролитнее. Такой силы огня, какой ведется
здесь уже третий месяц без отдыха, днем и ночью, в ту войну не было  даже  в
самые напряженные дни.
     Немцы стали строить здесь очень серьезные полевые  укрепления  примерно
месяц назад, после занятия Смоленска,  стоившего  немцам  громадных  потерь.
Затем начались непрерывные местные атаки частей  Красной  Армии.  Я  посетил
участок протяжением в несколько десятков километров и глубиною до двенадцати
километров, откуда немцы были выбиты в последние дни.
     Произошло событие, которое  войдет  в  историю  этой,  если  можно  так
выразиться, сверхвойны. Впервые немцы  были  не  только  остановлены,  но  и
отогнаны. Красная Армия  продолжает  оказывать  сильнейшее  давление  на  их
позиции, прорывая все новые оборонительные линии, захватывая новые деревни и
городки, орудия, пулеметы, пленных. Немцы, перешедшие к обороне,  защищаются
стойко и иногда  переходят  в  контратаки.  Вчера  на  том  участке,  где  я
нахожусь, они переходили в контратаки шесть раз, стремясь во что  бы  то  ни
стало вернуть потерянные территории, но были не только отбиты, но  отброшены
еще дальше. Их силы подорваны. Это несомненно.
     Наш  автомобиль  медленно  переваливает  на  пахнущий  свежей  стружкой
бревенчатый мост, возведенный саперами позавчера. Под ним  маленькая  мутная
речка, которая лениво течет среди невысоких поросших травой берегов.  У  нее
есть имя. Но я не могу назвать его. О таких речках обычно пишут: "На реке N.
продолжаются упорные бои". Но здесь ее простое русское название произносится
с уважением.
     - По этой речке проходил фронт несколько  дней  назад,  -  говорит  мой
спутник.
     Он капитан, участник последних боев. Сейчас мы едем вместе на передовую
линию, где идет бой.
     На  берегу  реки  почти   совершенно   разрушенная   немцами   деревня.
Сохранились только ограждающие жилье заборы. Самого жилья уже  нет.  На  его
месте торчат кирпичные трубы и в квадратах золы можно  рассмотреть  глиняные
почерневшие горшки да искривленные огнем железные кровати. На огородах осела
пыль, поднятая тысячами танков, грузовиков и  солдатских  сапог.  Совершенно
непонятен здесь крохотный беленький  цыпленок,  который  деловито  роется  в
золе. Собак нет совершенно: они ушли с людьми, - но зато попадаются кошки.
     Дальше идет несжатое поле ржи. Она полегла и  спуталась.  Местами  поле
изрыто немецкими окопами и воронками  снарядов.  Оттуда  несется  сильнейший
трупный запах. Валяются простреленные немецкие  каски,  вдавленная  в  рыжую
землю проволока, трупы лошадей. Люди уже похоронены.
     Мы едем дальше. Коричневые поля поспевающего льна  (Смоленская  область
богата льном) сменяются лесами. В  природе  чувствуется  наступление  осени.
Леса начинают ронять желтый лист. Но хвои  здесь  больше.  Ели  густо  стоят
вдоль дороги. Оттуда несет холодком и прелью. Людей и машин почти не видно -
местность, по которой мы едем, простреливается немцами. Мы не видим людей  и
машин даже тогда, когда находимся совсем рядом  с  ними.  И  только  подойдя
почти вплотную к автомобилю или орудию, которые  очень  ловко  замаскированы
ветвями, начинаешь понимать, что собой представляет современный фронт.
     Очень часто  нас  задерживают  регуляторы  движения.  У  них  на  руках
повязки. Орудуют они красным  и  желтым  флагами.  Проверив  документы,  они
вежливо берут под козырек и объясняют дальнейший путь.
     Все чаще попадаются немецкие могилы - холмики земли, деревянный  крест,
на  котором  висит  каска,  и  табличка  с  множеством  фамилий,   торопливо
написанных химическим карандашом И  я  вспоминаю  слова  пленного  немецкого
солдата, с которым разговаривал вчера о книге Гитлера "Моя борьба".
     - Я всегда думал, - сказал солдат, -  что  когда  меня  убьют,  о  моей
борьбе никто не напишет. - И он добавил  с  бессмысленно  радостной  улыбкой
человека, спасшегося от смерти, стереотипную фразу, которую повторяют  почти
все немецкие пленные: - Теперь для меня война кончилась.
     Для этих, которые лежали в чужой земле,  под  чужим  солнцем,  рядом  с
чужими елями, война кончилась иначе.

1941
   




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0547 сек.