Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Довлатов Сергей - Заповедник

Скачать Довлатов Сергей - Заповедник

МОЕЙ ЖЕНЕ. КОТОРАЯ БЫЛА ПРАВА


     В  двенадцать  подъехали  к  Луге.  Остановились на вокзальной площади.
Девушка-экскурсовод сменила возвышенный тон на более земной:
     -- Там налево есть одно местечко...
     Мой сосед заинтересованно приподнялся:
     -- В смысле -- уборная?
     Всю дорогу он изводил меня: "Отбеливающее  средство  из  шести  букв?..
Вымирающее парнокопытное?.. Австрийский горнолыжник?.."
     Туристы  вышли  на  залитую светом площадь. Водитель захлопнул дверцу и
присел на корточки у радиатора.
     Вокзал... Грязноватое желтое здание с  колоннами,  часы,  обесцвеченные
солнцем дрожащие неоновые буквы...
     Я  пересек вестибюль с газетным киоском и массивными цементными урнами.
Интуитивно выявил буфет.
     -- Через официанта, -- вяло произнесла буфетчица. На пологой  груди  ее
болтался штопор.
     Я  сел  у двери. Через минуту появился официант с громадными войлочными
бакенбардами.
     -- Что вам угодно?
     -- Мне угодно, -- говорю, -- чтобы все были доброжелательны, скромны  и
любезны.
     Официант, пресыщенный разнообразием жизни, молчал.
     -- Мне угодно сто граммов водки, пиво и два бутерброда.
     -- С чем?
     -- С колбасой, наверное...
     Я  достал  папиросы,  закурил.  Безобразно  дрожали руки. "Стакан бы не
выронить..." А тут еще рядом уселись две интеллигентные старухи. Вроде бы из
нашего автобуса.
     Официант принес графинчик, бутылку и две конфеты.
     -- Бутерброды кончились, -- проговорил он с фальшивым трагизмом.
     Я расплатился. Поднял и тут же опустил стакан.  Руки  тряслись,  как  у
эпилептика. Старухи брезгливо меня рассматривали. Я попытался улыбнуться:
     -- Взгляните на меня с любовью!
     Старухи   вздрогнули   и  пересели.  Я  услышал  невнятные  критические
междометия.
     Черт с ними, думаю.  Обхватил  стакан  двумя  руками,  выпил.  Потом  с
шуршанием развернул конфету.
     Стало  немного  легче.  Зарождался  обманчивый душевный подъем. Я сунул
бутылку пива в карман. Затем  поднялся,  чуть  не  опрокинув  стул.  Вернее,
дюралевое кресло. Старухи продолжали испуганно меня разглядывать.
     Я  вышел  на  площадь.  Ограда  сквера  была  завешена  покоробившимися
фанерными щитами. Диаграммы сулили в недалеком будущем  горы  мяса,  шерсти,
яиц и прочих интимностей.
     Мужчины    курили    возле    автобуса.Женщины   шумно   рассаживались.
Девушка-экскурсовод ела мороженое в тени. Я шагнул к ней:
     -- Давайте познакомимся.
     -- Аврора, -- сказала она, протягивая липкую руку.
     -- А я, -- говорю, -- танкер Дербент. Девушка не обиделась.
     -- Над моим именем все смеются. Я привыкла... Что с вами? Вы красный!
     -- Уверяю  вас,  это  только  снаружи.  Внутри  я  --   конституционный
демократ.
     -- Нет, правда, вам худо?
     -- Пью много... Хотите пива?
     -- Зачем вы пьете? -- спросила она. Что я мог ответить?
     -- Это секрет, -- говорю, -- маленькая тайна...
     -- Решили поработать в заповеднике?
     -- Вот именно.
     -- Я сразу поняла.
     -- Разве я похож на филолога?
     -- Вас  провожал  Митрофанов.  Чрезвычайно  эрудированный пушкинист. Вы
хорошо его знаете?
     -- Хорошо, -- говорю, -- с плохой стороны...
     -- Как это?
     -- Не придавайте значения.
     -- Прочтите Гордина, Щеголева,  Цявловскую...  Воспоминания  Керн...  И
какую-нибудь популярную брошюру о вреде алкоголя.
     -- Знаете,  я столько читал о вреде алкоголя! Решил навсегда бросить...
читать.
     -- С вами невозможно разговаривать... Шофер поглядел  в  нашу  сторону.
Экскурсанты расселись.
     Аврора доела мороженое, вытерла пальцы.
     -- Летом,  --  сказала  она,  --  в заповеднике довольно хорошо платят.
Митрофанов зарабатывает около двухсот рублей.
     -- И это на двести рублей больше, чем он стоит.
     -- А вы еще и злой!
     -- Будешь злым, -- говорю. Шофер просигналил дважды.
     -- Едем, -- сказала Аврора.
     В львовском  автобусе  было  тесно.  Коленкоровые  сиденья  накалились.
Желтью занавески усиливали ощущение духоты.
     Я   перелистывал   "Дневники"  Алексея  Вульфа.  О  Пушкине  говорилось
дружелюбно, иногда снисходительно. Вот она, пагубная  для  зрения  близость.
Всем  ясно,  что  у  гениев  должны  быть  знакомые. Но кто поверит, что его
знакомый -- гений?!.
     Я задремал. Невнятно  доносились  какие-то  лишние  сведения  о  матери
Рылеева...
     Разбудили  меня  уже  во  Пскове.  Вновь  оштукатуренные  стены  кремля
наводили  тоску.  Над  центральной  аркой  дизайнеры  укрепили  безобразную,
прибалтийского  вида,  кованую  эмблему. Кремль напоминал громадных размеров
макет.
     В  одном  из  флигелей  находилось  местное  бюро  путешествий.  Аврора
заверила  какие-то  бумаги  и  нас  повезли  в "Геру" -- самый фешенебельный
местный ресторан.
     Я колебался -- добавлять или не добавлять?  Добавишь  --  завтра  будет
совсем  плохо. Есть не хотелось... Я вышел на бульвар. Тяжело и низко шумели
липы. Я давно убедился: стоит задуматься, и  тотчас  вспоминаешь  что-нибудь
грустное. Например, последний разговор с женой...
     -- Даже  твоя  любовь  к  словам,  безумная, нездоровая, патологическая
любовь, -- фальшива. Это  --  лишь  попытка  оправдания  жизни,  которую  ты
ведешь.  А  ведешь  ты образ жизни знаменитого литератора, не имея для этого
самых минимальных предпосылок... С твоими пороками нужно  быть  как  минимум
Хемингуэем...
     -- Ты  действительно считаешь его хорошим писателем? Может быть, и Джек
Лондон хороший писатель?
     -- Боже мой! При чем тут Джек Лондон?! У  меня  единственные  сапоги  в
ломбарде...  Я  все  могу  простить. И бедность меня не пугает... Все, кроме
предательства!
     -- Что ты имеешь в виду?
     -- Твое вечное пьянство. Твое... даже не хочу говорить...  Нельзя  быть
художником  за  счет  другого  человека...  Это подло! Ты столько говоришь о
благородстве! А сам -- холодный, жестокий, изворотливый человек...
     -- Не забывай, что я двадцать лет пишу рассказы.
     -- Ты хочешь написать  великую  книгу?  Это  удается  одному  из  сотни
миллионов!
     -- Ну и что? В духовном отношении Такая неудавшаяся попытка равна самой
великой  книге.  Если хочешь, нравственно она даже выше. Поскольку исключает
вознаграждение...
     -- Это слова. Бесконечные красивые  слова...  Надоело...  У  меня  есть
ребенок, за которого я отвечаю...
     -- У меня тоже есть ребенок.
     -- Которого ты месяцами игнорируешь. Мы для тебя -- чужие...
     (В  разговоре  с  женщиной  есть  один болезненный момент. Ты приводишь
факты, доводы,  аргументы.  Ты  взываешь  к  логике  и  здравому  смыслу.  И
неожиданно обнаруживаешь, что ей противен сам звук твоего голоса...)
     -- Умышленно, -- говорю, -- я зла не делал...
     Я  опустился  на  пологую скамейку. Вынул ручку и блокнот. Через минуту
записал:

     Любимая, я в Пушкинских Горах,
     Здесь без тебя -- уныние и скука,
     Брожу по заповеднику, как сука.
     И душу мне терзает жуткий страх...

     И так далее.
     Мои стихи  несколько  опережали  действительность.  До  Пушкинских  Гор
оставалось километров сто.
     Я   зашел  в  хозяйственную  лавку.  Приобрел  конверт  с  изображением
Магеллана. Спросил зачем-то:
     -- Вы не знаете, при чем тут Магеллан? Продавец задумчиво ответил:
     -- Может, умер... Или героя дали...
     Наклеил марку, запечатал, опустил... В  шесть  мы  подъехали  к  зданию
туристской  базы.  До этого были холмы, река, просторный горизонт с неровной
кромкой леса. В общем,  русский  пейзаж  без  излишеств.  Те  обыденные  его
приметы, которые вызывают необъяснимо горькое чувство.
     Это  чувство  всегда  казалось  мне  подозрительным.  Вообще  страсть к
неодушевленным предметам раздражает меня...  (Я  мысленно  раскрыл  записную
книжку.)   Есть   что-то   ущербное   в  нумизматах,  филателистах,  заядлых
путешественниках, любителях кактусов и аквариумных  рыб.  Мне  чуждо  сонное
долготерпение рыбака, безрезультатная немотивированная храбрость альпиниста,
горделивая уверенность владельца королевского пуделя...
     Говорят, евреи равнодушны к природе. Так звучит один из упреков в адрес
еврейской нации. Своей, мол, природы у евреев нет, а к чужой они равнодушны.
Что ж,  может  быть,  и  так. Очевидно, во мне сказывается примесь еврейской
крови...
     Короче, не люблю я восторженных созерцателей. И  не  очень  доверяю  их
восторгам. Я думаю, любовь к березам торжествует за счет любви к человеку. И
развивается как суррогат патриотизма...
     Я  согласен,  больную,  парализованную  мать  острее  жалеешь и любишь.
Однако любоваться ее страданиями,  выражать  их  эстетически  --  низость...
Ладно...
     Подъехали  к  туристской базе. Какой-то идиот построил ее на расстоянии
четырех километров от ближайшего водоема. Пруды, озера, речка знаменитая,  а
база -- на солнцепеке. Правда, есть номера с душевыми кабинами... Изредка --
горячая вода...




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0979 сек.