Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Лагерквист Пер - Варавва

Скачать Лагерквист Пер - Варавва

Всем известно, как они висели тогда на крестах и  кто  собрался  вокруг
него - Мария, его мать, и Мария Магдалина, и Вероника, и Симон Киринеянин,
и Иосиф из Аримафеи, тот, который потом обвил его плащаницей. Но  ниже  по
склону, чуть поодаль, стоял еще один человек и  не  отрываясь  смотрел  на
того, кто висел на кресте и умирал, от начала и до конца он следил за  его
смертными муками. Имя человека - Варавва. О нем и написана эта книга.
   Ему было лет тридцать, он был крепок,  но  желт  лицом,  борода  рыжая,
волосы черные. Брови тоже были черные, а глаза запали,  словно  для  того,
чтоб получше упрятать взгляд. Под одним глазом  начинался  глубокий  шрам,
шел вниз и терялся в бороде. Но не так уж важно, как выглядит человек.
   Он следовал за толпой по улицам от самой претории, но отстав от других,
и, когда измученный равви  упал  вместе  с  крестом,  он  замедлил  шаг  и
переждал, чтоб с ним не поравняться, и крест заставили нести  того  самого
Симона. Мужчин в толпе было мало,  не  считая,  конечно,  римских  солдат;
провожали осужденного больше  женщины,  да  еще  стайка  мальчишек  -  эти
сорванцы всегда были тут как  тут,  если  кого-то  вели  по  их  улице  на
распятие. Уж они не пропустят забавы. Но они скоро уставали и возвращались
к обычным играм, глянув на человека, который шел позади толпы, у  которого
на щеке был шрам.
   И вот он стоял на лобном месте и смотрел на того, кто висел на  среднем
кресте, и не мог оторвать от него глаз. Он не хотел сюда подниматься,  все
здесь было нечисто, все полно заразы, говорили, что всякий, кто ступит  на
это окаянное, проклятое место, оставит здесь часть души и  вернется  сюда,
да здесь и останется. Черепа и кости валялись повсюду и  сгнившие  кресты,
они уже ни на что не годились, но их не  убирали,  чтобы  ни  до  чего  не
дотрагиваться. Зачем он тут стоял? Он не знал этого человека, ему не  было
до  него  никакого  дела.  Зачем  Варавва  пришел  на  Голгофу,  ведь  его
отпустили?
   Голова у распятого свесилась,  он  тяжко  дышал.  Значит,  уже  недолго
осталось. Крепким его нельзя было назвать.  Тело  было  тощее,  костлявое,
руки тонкие, будто он ими никогда не работал. Странный. Бороденка  редкая,
а грудь совсем безволосая, как у мальчонки. Варавве он не понравился.
   Когда он увидел его, еще тогда, возле дворца, он сразу понял,  что  тот
не такой, как все люди. Почему - он не  мог  бы  сказать,  просто  он  это
понял. Никогда еще не встречал он никого даже похожего. Но может, так  ему
показалось потому, что он только что вышел из  застенка  и  глаза  еще  не
привыкли к свету. Вот он и увидел его  сперва  будто  в  каком-то  сиянии.
Сияние, конечно, сразу погасло, глаза у Вараввы снова  стали  зоркие,  как
всегда, опять прекрасно видели все вокруг, а  не  только  того  -  одиноко
стоявшего возле дворца. Но все равно - тот был странный  какой-то,  ни  на
кого не похожий. И Варавва не мог  понять,  как  такого  могли  бросить  в
тюрьму, приговорить к смерти, в точности как его самого. Это не  умещалось
у него в голове. Конечно, что за дело Варавве, но как  могли  они  осудить
такого? Ясно же, он невиновен.
   Да, и вот того повели на распятие - а с Вараввы сняли цепи и  отпустили
его на свободу. Он  тут  ни  при  чем.  Они  сами  решили.  Их  воля  была
отпустить, кого пожелают, вот они и отпустили Варавву. Обоих приговорили к
смерти, и одного надо было отпустить. Он только  диву  давался.  Пока  его
освобождали от цепей, он стоял  и  смотрел,  как  того,  другого,  солдаты
уводят под арку, а на спине у него уже лежит крест.
   Он еще долго стоял и смотрел на пустую арку. Потом стражник толкнул его
и крикнул:
   - Ну,  чего  стоишь,  рот  разинул?  Убирайся  подобру-поздорову,  тебя
освободили!
   И он очнулся, и прошел в ту же арку, и там  увидел,  как  тот,  другой,
тащит крест, и пошел следом по улице. Варавва сам не знал,  почему  он  за
ним пошел. И почему часами стоял и смотрел на долгие смертные  муки,  ведь
ему не было до него никакого дела.
   Ну а те, которые теснились к самому кресту, они-то за какой надобностью
сюда  пожаловали?  Видно,  по  своей  охоте.  Никто  их  не  неволил  сюда
приходить, набираться  заразы.  Надо  думать,  близкие  друзья  и  родные.
Странно, заразы они, кажется, совсем не боялись.
   Вон та женщина, видно, его мать. Хотя - совсем не  похожа.  Но  кто  на
него похож? Лицо у нее было  крестьянское,  суровое,  грубое,  и  она  все
утирала ладошкой губы  и  нос,  потому  что  из  носу  у  нее  текло,  она
удерживала слезы. Но она не плакала. Она  горевала  не  так,  как  другие,
смотрела на распятого не так, как другие. Да, конечно, это была его  мать.
Наверное, она жалела его больше, чем все, но будто и обижалась на него  за
то, что он тут висит, за то, что дело дошло до распятия. Наверное, он  все
же что-то сделал такое, что его распяли - чистого и невинного,  а  она  за
это его осуждала. Она-то знала, что он не повинен ни в чем, на то и  мать.
Что бы он ни натворил, она все равно это знала.
   У самого Вараввы матери не было. Да и отца тоже, он и не слыхал ни  про
какого отца. И родных не было, он не знал никаких родных. Так что, случись
повиснуть на кресте Варавве, не много бы слез пролилось. Не то  что  из-за
этого. Уж как они били себя в грудь, будто страшнее горя  еще  не  бывало,
как рыдали, как выли - ужас.
   Распятого на правом кресте он знал как облупленного. Если б  тот  вдруг
заметил Варавву, наверняка  бы  решил,  что  он  явился  сюда  ради  него:
поглядеть, как он получил по  заслугам.  А  Варавва  вовсе  не  ради  него
явился. Хоть и не прочь был полюбоваться на его муки. Если кто  заслуживал
смерти - так перво-наперво этот подлец. Но  не  за  то,  за  что  осудили,
совсем за другое.
   Только зачем смотреть на него Варавве, на него, а не на того, что висел
посредине, ведь пришел он ради него, и висел он тут вместо него,  Вараввы.
Это он заставил Варавву сюда прийти, у него была  такая  власть  над  ним,
такая сила. Сила? Уж если кто бессильный,  так  тот.  Жальче  нельзя  было
обвиснуть на кресте, другие двое выглядели куда лучше, мучились,  кажется,
куда меньше. Видно, были покрепче. А этот даже голову не мог удержать, она
у него совсем свесилась набок.
   Вот он приподнял ее, облизнул  пересохшие  губы,  в  тощей,  безволосой
груди застрял тяжкий вздох. Он что-то прошептал, кажется: "Жажду". Солдаты
валялись  на  траве  ниже  по  склону,  скучливо  ждали,  когда  эти  трое
наконец-то умрут, играли в кости и  ничего  не  расслышали.  Тогда  к  ним
подошел кто-то из родственников. Один из солдат нехотя поднялся,  обмакнул
в кувшин губку и, наложив  на  трость,  протянул  распятому,  но,  отведав
мутной жижи, тот не стал пить, а негодяй хихикнул, пошел к дружкам, и  они
покатились со смеху. Негодяи!
   Родичи - или кем  там  они  ему  приходились  -  в  тоске  смотрели  на
распятого, а он задыхался, задыхался, ясно было, что вот-вот  он  испустит
дух. И поскорей бы уж конец, думал Варавва, поскорей бы уж  он  отмучился.
Поскорей бы это кончилось! Как только это кончится, можно будет убежать  и
больше никогда про это не думать!
   Но вдруг гору объяла тьма, будто погасло солнце, черная тьма, и в  этой
тьме на верху горы распятый закричал громким голосом:
   - Боже мой! Боже мой! Для чего ты меня оставил?
   Ужасный крик. Что хотел он сказать? И отчего вдруг стало  темно?  Средь
бела дня? Совершенно непонятно. Три  креста  еле-еле  виднелись  во  тьме.
Жутко. Сейчас случится что-то ужасное.  Солдаты  вскочили,  схватились  за
оружие, - эти чуть что хватаются за оружие. С копьями  в  руках  обступили
кресты, стояли так и  перешептывались  -  Варавва  слышал.  Теперь-то  они
перепугались! Теперь-то они не хихикали! Суеверные, видно.
   Варавва и сам испугался. И обрадовался,  когда  стало  светлеть  и  все
снова сделалось почти как всегда. Светлело медленно,  как  светает  утром.
День растекся по холму, по масличным деревьям вокруг, и  снова  защебетали
притихшие птахи. В точности как утром.
   Родственники у креста стояли не шевелясь. Уже  не  вздыхали,  не  выли.
Стояли и смотрели на распятого. И солдаты тоже. Все было тихо-тихо.
   Можно было спокойно взять и уйти. Ведь все кончилось.  И  солнце  снова
светило, и все было опять как всегда. Просто  ненадолго  стемнело,  оттого
что он умер.
   Да, пора было уходить. Самое время. Нечего было тут делать Варавве. Раз
тот, другой, умер, ему незачем было тут оставаться. Того сняли с креста  -
вот что он, уходя, увидел. Двое обвили тело чистой  плащаницей  -  это  он
тоже увидел. Тело было очень белое, и они обращались с ним бережно,  будто
боялись поранить, причинить ему боль, странно: ведь его и так уже распяли.
Вообще, чудные какие-то люди. Зато мать сухими глазами смотрела на то, что
осталось от ее сына, и суровое, темное лицо не  умело  выразить  всего  ее
горя и показывало только, что ей не охватить умом того, что  случилось,  и
никогда не простить. Ее-то понял Варавва.
   Когда все они скорбной чередой шли мимо - мужчины несли  тело,  женщины
ступали следом, - одна, подойдя к его матери, шепнула что-то и кивнула  на
Варавву. Та остановилась и посмотрела на него, и взгляд у  ней  был  такой
жалкий, такой корящий, что он подумал, что никогда не сможет его позабыть.
Они пошли дальше вниз по дороге с Голгофы, потом свернули влево.
   Он следовал за ними на расстоянии, чтоб они  его  не  заметили.  Совсем
близко был вертоград и там гроб,  высеченный  в  скале.  Туда  и  положили
умершего. И, помолясь подле гроба, привалили  к  двери  большой  камень  и
ушли.
   И тогда Варавва подошел к гробу и постоял там немного. Только  молиться
он не стал, он был злодей, молитвы злодеев вообще не доходят,  а  Вараввин
грех вдобавок не был искуплен. Да он и не знал этого человека.  Он  просто
так постоял там немного.
   Потом он тоже пошел по дороге к Иерусалиму.


   Войдя в город через Давидовы ворота, он скоро увидел  на  улице  Заячью
Губу. Та кралась  вдоль  стен  и  прикинулась,  будто  его  не  видит,  но
Варавва-то заметил, что она его увидела и, кажется, не ожидала  встретить.
Наверное, думала, что его распяли.
   Он пошел за нею следом, скоро  догнал,  и  так  они  оказались  вместе.
Конечно, не нужно было  ее  догонять.  И  не  нужно  было  Варавве  с  ней
заговаривать, он и сам удивился, что с  ней  заговорил.  И  она,  кажется,
тоже. Она робко глянула на него, когда ничего другого уже не оставалось.
   Они не стали говорить о том, что занимало  обоих,  он  только  спросил,
куда она собралась и нет ли вестей с Галгала. Она отвечала коротко и,  как
всегда, гугняво, он с трудом разбирал  слова.  Оказалось,  она  никуда  не
собиралась, а когда он спросил, где она живет, она не  ответила.  Подол  у
нее обтрепался и висел лохмотьями, большие грязные ноги были босы.  Беседа
скоро иссякла, и дальше они пошли молча.
   Из открытой двери одного дома, как  из  черной  дыры,  неслись  громкие
голоса, и прямо  навстречу  Варавве  оттуда  с  криком  выскочила  высокая
толстая женщина. Она была пьяная, при виде  Вараввы  от  радости  замахала
толстыми руками, зазывая  его  в  дом.  Он  мешкал,  вдобавок  он  немного
стеснялся своей странной спутницы, но женщина не отставала и  втолкнула  в
дом обоих. Там его  громко  приветствовали  двое  мужчин  и  три  женщины,
которых он узнал только тогда, когда глаза его свыклись с полумраком.  Его
тотчас усадили за стол, налили вина, и все заговорили  наперебой.  О  том,
что вот его-де выпустили из тюрьмы на волю и до чего же ему  повезло,  что
вместо него казнили другого! Их распирало от хмеля, от  желания  разделить
его радость, они даже дотрагивались до Вараввы, чтоб она перешла и на них,
а одна женщина сунула руку ему за пазуху  и  щупала  волосатую  грудь  под
громкий хохот толстухи.
   Варавва пил вместе со всеми, но говорил он мало. Сидел, уставясь  прямо
перед собой своими темно-карими глазами, которые так глубоко запали, будто
хотели спрятаться. Все решили, что он какой-то чудной.  Правда,  на  него,
бывало, и раньше находило.
   Женщины подливали ему вина. Он снова пил, слушал общую беседу,  но  сам
почти не принимал в ней участия.
   Наконец все стали приставать к нему с расспросами: мол, что это  с  ним
да отчего он такой. Но толстуха обняла его за шею и сказала, что не  диво,
если Варавва кажется чудным: он так долго томился в  застенке,  почти  что
умер, ведь, раз кого приговорили к смерти, тот уже умер, и, если его потом
отпустили и помиловали, он все равно  умер,  потому  что  был  мертвым.  И
только  воскрес,  а  это,  мол,  вовсе  не  то  же   самое,   что   просто
жить-поживать, как другие. А когда слова ее встретили гоготом,  она  вышла
из себя и пригрозила, что вышвырнет  всех,  кроме  Вараввы  и  девчонки  с
заячьей губой, про эту, мол, она ничего  не  знает,  но  с  виду  девчонка
скромная и добрая, хоть и проста немного. Мужчины чуть не лопнули со смеху
после таких ее слов, но потом успокоились и  шепотом  рассказали  Варавве,
что им опять надо в горы, едва стемнеет, спустились же они для того, чтобы
принести в жертву козленка. Жертва не была принята, поэтому  козленка  они
продали и вместо него заклали двух горлинок без порока.  А  на  вырученные
деньги хорошо погуляли у толстухи. Они спрашивали,  собирается  он  к  ним
вернуться или нет, и объясняли, где их теперь искать. Варавва только кивал
и отмалчивался.    




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1243 сек.