Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Соколов-Микитов Иван - Чижикова лавра

Скачать Соколов-Микитов Иван - Чижикова лавра

  I
Неладно у меня в груди.
   Вчера опять выстукивал меня наш доктор, Евсей Романыч. Заставил  меня
раздеться и вертел долго. Экие у него холодные и конопатые пальцы,  а  в
ушах волосья, как у медведя. А пахнет от него горелым болотом.
   Выслушал, выстукал и, закурив папироску, посмотрел этак бочком  через
очки:
   - Неладно, говорит, батенька: верхушки!
   Я уж знаю какие такие верхушки: чахотка.
   И откудова она ко мне. Всегда был здоров и прочен,  как  пень.  И  не
помнится, чтобы сохли во всем нашем роду. Батюшка мой всю жизнь прожил в
разъездах и в своем понятии не имел, какая такая болезнь. А разъезды бы-
ли какие: бывало, осень, дождь, самая непогодь, белые мухи  летят  через
поле, а он в одной своей кацавейке. По осени всегда уезжал  закупать  по
деревням скот. Домой, бывало, приедет - гуща-гущей. И все нипочем.
   Не люблю я желтых здешних туманов.
   А Россия мне, как сон.
   По утрам всего тяжче. Проснешься, - сумерок, в окно чужое небо, чужие
деревья. В комнате холодюга. Тут-то и лезут в голову воспоминанья.
   А всему-то виною война.
   Раз как-то слышу: стонет. Кошек и собак здесь нету, приподнял я голо-
ву, а это старичок наш, "подданный великой  державы",  Лукич,  свернулся
под одеялом калачиком и всем своим телом нет-нет и  вздрогнет.  Поразило
это меня насквозь. Тогда я виду не выказал. Только уж  не  мог  спокойно
глядеть на Лукича, на бороденку его, на птичью его шею. Такая к нему жа-
лость.
   Откудова человеку такая жалость? Больней это больной боли.
   Мне Сотов рассказывал, как здесь живут наши. Не знал, - век не  пове-
рил бы. Проживает  тут  русский,  Медведков,  бывший  большой  мильонер.
Кой-какие денежки его лежали в здешних банках. Приехал, значит, на гото-
венькое. Купил домик, а домики тут, как конфетки. Так вот этот Медведков
взял к себе в услужение другого бывшего мильонера, Карасева, уж пожилого
человека, в сединах. Приходился ему дальней родней. А  капитал  у  этого
Карасева в России в революцию фукнул. Остался и наг и бос. Уж как  попал
сюда, - неизвестно. К родственничку, -  зятьком  что  ль  приводился,  -
пробрался. Вот зятек и устроил его себе в лакеи, подавать  чай.  Так  он
ежедневно такую над ним манеру: нажмет кнопку и ждет. Тот явится, - сто-
ит, стоит у дверей, а зятек знай ликеры сосет, задеря ноги,  ни  единого
слова. Раз до трех этак. Потом скажет: - подай мне ботинки!
   Сотов тоже из богачей, но приятный. Были у его отца в Петербурге муч-
ные лабазы. Смели все. И старика расстреляли. А сын бегает тут, - комис-
сионером от водочного завода. Весь день в бегах. За день  набегает  этак
на кусок хлеба. Был он и у Медведкова: не принял. Жена у него милая, ти-
хая, одно слово, - русская женщина. И живут они в комнатенке, что  рядом
с нашею переплетной, наверху, где семейные. Целый день она не выходит.
   Большой мне Сотов приятель.
   А я вот научился переплетному делу. Мы двое: о. Мефодий и я. Ну,  ра-
зумеется, работать приходится больше мне. У о. Мефодия свои дела.
   Удивительный это человек.
   Теперь мы шрифты приобрели для корешков, русские. Я в этом деле нахо-
жу даже вкус. Главное, чтобы не тесно вязать, и чтобы книга раскрывалась
свободно. Теперь переплеты у нас хоть на выставку.
   О. Мефодий принимает заказы. У него знакомства. Всякие у нас заказчи-
ки. Есть и писатель, уж много лет здесь проживает, ему  я  переплел  всю
библиотеку. Очень приятный человек и заплатил. Вообще, книг русских  пе-
чатается много, и работа есть. Как-никак, - на кусок хлеба.
   Эх, все бы, кажись, хорошо, кабы хоть малая весточка. У меня в России
семья и невеста. Уж я и писал и людей просил. А теперь Россия, что  тем-
ная ночь. Уж и не знаю, придется ль увидеть кого.
   Очень я скучаю по родине.
   Бывает, - хоть головой о косяк. До того вдруг здешнее станет  в  про-
тивность.
   Как-то ездил я в центр города к одному человечку получать за перепле-
ты. Три часа просидел на стуле. Бегают люди, а я сижу. В  четвертый  раз
так-то. Плюнул и ушел.
   Проходил я в тот день по улице, где лучшие магазины. Автомобили,  лю-
ди, шум, гам. Непривычному человеку пожалуй не вытерпеть. За зеркальными
стеклами манекенщицы в модных платьях: кофей на столиках, и арапчата при
них в голубых куртках. Правда, товар везде  великолепнейший.  Я  понимаю
толк: до того тут все удивительно, такая прочность. Уж если сапоги - так
это сапоги, если сукно - сукно, гвоздь - гвоздь.  Здешняя  нитка  крепче
нашей крученой веревки. Купишь булку, - в такую завернут бумагу, что  не
раздерешь руками.
   Вот вижу, у самого края, перед зеркальными окнами, стоит  автомобиль.
Длинный, новенький, ясный, весь как чайная ложечка. Внутри обит  розовым
шелком. Шоффер в картузе, розовый. За спиной у шоффера, рядом с  этакими
часиками, цветы в особой трубке с водою, - белые розы. И сидит в автомо-
биле, завалясь в уголок, девица или дама, мисс или мистрисс, - тоже  вся
в розовом и смеется: вечернее солнце ей в открытый  ротик  заглянуло,  -
розовый ротик, розовый язычок, а зубки белые, вострые.
   И до того я вдруг возненавидел эту самую мисс или мистрисс, даже  пе-
ресохло во рту. Валялась у нас на дворе в навозе березовая зимняя оглоб-
ля. Так я эту оглоблю вдруг вспомнил. Оглоблей бы в розовый ротик!
   Так это пришло для меня неожиданно, что я даже испугался себя.  Побе-
жал и про себя думаю: вот-те и большевик! Потом-то самому стало смешно.
   Очень нас, русских, здесь презирают, и очень это тяжело.  Тут-то  еще
ничего, тут нас мало. А вот, где глаза  намозолили,  говорят,  очень  не
сладко. А за какую такую провинность? Говорят нам: предатели! А кто  нам
судья? Да и как ответить, кто предавал, а кто нет.  Зачем  же  всех  под
один гребешок.
   А тут именно так: - "Русский?" - Русский! Ну, и не  впускать  его!  В
роде, как чумные.
   И не приходится спорить. Да и как спорить: кто станет слушать? Пропа-
дешь, - ну, и пропадай на здоровье. Сдыхаешь, - ну, и сдыхай, сделай ми-
лость!
   Тут человеку погибнуть самое распростое дело. И не единая не  заметит
душа.
   Я это вот когда понял, - когда из больницы вышел, и отпустили меня на
четыре стороны. Было у меня в кармане пять фунтов с мелочью. Пошел  я  в
русское консульство, а мне только руками этак: ничего не можем,  знаете,
что нынче в России, ничего у нас нет. Выдали мне паспорт: "По  уполномо-
чию Российского Правительства".
   Спрятал я паспорт и пошел по городу. А город, как океан. Поплыл,  что
чешуйка по морю.
   Присел я на скамеечке в сквере. И сейчас на меня  с  дерева  -  прыг,
прыг, - две белки. Мне на рукав, глазки, как черные бусинки. Эге, думаю,
у нас бы давно с вас, голубушек, сняли шкурки! А тут их тысяча,  ручные:
дамы их из карманов кормят орешками.
   Купил и я орешков. Набежало и ко мне с десяток. Сидят и этак  быстро,
быстро около мордочек лапками.
   Очень я тогда задумался: очень большая должна  быть  культура,  чтобы
так со зверями. И о своей подумал доле: а мне-то вот как, мне-то,  чело-
веку, - не дадут ведь орешков!
   Ходил я в тот день, сказать можно, без пути, куда глаза смотрят. Было
мне и горько и радостно, что вот вышел, наконец, из больницы и хожу  жив
и здоров. После болезни всегда так.
   Был обочь зоологический сад. Пошел я туда. Я зверей  очень  люблю.  У
нас дома, бывало, и козы, и кошки, и собаки. И за всеми ходил я.  Я  все
знаю повадки звериные.
   До чего все устроено! Вот нашим бы поучиться. И опять подумал:  отто-
го, что культурные.
   Растрогал меня Миша, медведь. Под клеткой у него  надпись:  "Привезен
из России". Землячок. Так я ему обрадовался,  как  родному.  Глазки  ма-
ленькие, невеселые, - о чем вспоминает? - пожалуй, как и я, о родных на-
ших местах. Скормил я ему большую булку.
   Весь тот день прошел для меня непутем.
   Забудусь, забудусь, а потом за сердце: пропал! Не пил я, а тут  зашел
в ихний кабак. Накурено - свету не видно. Столов у  них  не  полагается.
Стоят округ стойки и сидят на высоких стульях. Тянут по капелькам. И все
без закуски. За вечер иной сколько так вытянет, а пьяных,  чтобы  как  у
нас, нет.
   Присел и я, выпил. И от слабости, видно, пошла у меня кругом  голова.
Развеселился.
   Хорошенько всего уж и не припомню.
   Оказался я по соседству с каким-то. Пальто дорогое,  широкое,  пушис-
тое, и хочется рукою потрогать. На ворсинках капельки от тумана.  Пальто
меня и привлекло.
   А тут у них не принято разговаривать с незнакомыми.
   Посмотрел он на меня, спрашивает.
   - Позвольте узнать, вы иностранец?
   - Да, - говорю.
   - Француз? - и лицо такое сделалось любезное, в улыбку.
   - Нет, говорю, не француз. Я - русский.
   Сразу у него лицо другое. Точно с крыши на меня смотрит. Усмехнулся.
   - Большевик?
   И улыбка у него такая неприятная.
   Подмыло меня:
   - Большевик! - говорю, и по-русски: - что выкусил?
   А он все также, с крыши, и тоже по-русски, с легоньким акцентом:
   - Я в России жил и русских людей знаю: рабы! А вы здесь зачем же?
   Я бы ему рассказал зачем!
   Ту ночь я так и пробродил по городу без ночлегу.  Ходил  из  улицы  в
улицу и все думал. И такая меня ела тоска. Вышел я на мост, посмотрел  в
воду. Кругом огни, в тумане круги радужные. Не знаю, кончилось  бы  чем.
Подошли ко мне полицейские, - они тут всегда парами, - фонариком в лицо,
- и поплелся я дальше.
   Видно, и у них не мало таковских, кому  ночевать  негде.  Встретил  я
большую повозку, в роде как бы товарный на колесах  вагон.  Одна  дверца
открыта, и там яркий свет. На полках большие белые чашки. И вижу люди, -
человека два-три, и пьют горячее.
   - Что это? - спрашиваю.
   - А это, - отвечают, - Армия Спасения для  неимеющих  крова  устроила
ночную передвижную станцию. Кому надо.
   Выпил и я большую чашку. И почти полночи просидел там.
    




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0855 сек.