Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


* * *

Скачать * * *

   ...Как всегда,  после  звонка  Бакинец  прошелся  вдоль  касс.  Ведомость
одинара его заинтриговала.  Пустая  строчка  на  Гугенотку!  Через  знакомую
кассиршу Бакинец сунул двадцать рублей на всякий случай.
   Павлин замялся на старте, Гугенотка  ушла  вперед.  Для  лошадей  равного
класса  это  оказалось  слишком  большой  форой.  Приз  Элиты   остался   за
Гугеноткой. На табло высветили выдачу. Ипподром  встретил  ее  смехом.  Быть
того не может, судьи перепутали цифры! В дубле от Пальметты  к  Гугенотке  -
два восемьдесят. Нормально. Большего никто и не ждал. Но в одинаре Гугенотка
- двадцать два рубля! Сломалось табло!.. Два  двадцать  -  красная  цена  за
Гугенотку.
   Однако цифры на  табло  не  менялись.  Публика  заволновалась.  И  вскоре
пронесся слух, что Илюша-Овощник раздел бука Гену.
 
   "На ипподроме работают кассы взаимных пари. Игра помимо касс тотализатора
категорически   запрещается.   Виновные   будут   привлекаться   к   строгой
ответственности"
   - выписка из правил.
 
   * * *
   "Учти, Тарас, - говорили ему на коннозаводе, - век жокеев, как и  девичий
век, короток, а скаковой сезон в Москве - еще короче". Из этого  нравоучения
следовало: успевай, сынок, заработать, недаром  тебя  в  столицу  снаряжаем!
Конечно, недаром.  Надо  будет  привезти  подарки  конюхам,  тренерам,  зав.
производством, ветеринару, иначе на  следующий  год  пошлют  другого.  Легко
сказать: "успевай заработать", а  как?  Для  московских  наездников  бега  -
круглый год, гребут  деньги  лопатами.  А  нам,  скаковикам,  остается  пять
месяцев - с мая до октября. Весь хороший товар бригадир забрал себе.  Четыре
кобылки у Тараса, четыре бедолаги у парня, которого даже жокеем  не  считают
(нет еще спортивной категории)  и  про  которого  в  программке  обозначено:
"Ездок Т.Тарасюк, камзол зеленый, шлем и рукава красные".
   Тарас Тарасюк поначалу резво взялся  за  дело.  Раз  пришел  первым,  два
вторых места, одно третье. Но на этом  фортуна  ездока  в  зеленом  камзоле,
"шлем и рукава красные", -  кончилась.  Перевели  его  кобылок  в  следующую
группу, к  более  сильным  лошадям,  и  превратился  Тарас  в  обыкновенного
"пыльника", то есть в каждой скачке плелся в пыли за лидерами. Правда, после
первой  победы  Тараса  на  кругу  зауважали.  Давали  по  двадцатке,  когда
заделывали скачку, чтоб, значит, не  ехал.  Тарас  деньги  принимал  охотно,
сообразил - так оно надежнее. Но потом жулики разобрались - нет у  Тарасовых
кобылок запаса - и перестали к нему подходить.
   Вот и сегодня. Скачку решили без Тараса. Выпускали Лазутчика  и  Сайшена,
убрали Вдумчивую и Губку, для страховки  отвалили  десятку  дяде  Сереже,  а
Тарасу даже стакана портвейна не поднесли.
   - Дядя Сережа, не  по  справедливости  это,  -  канючил  Тарас.  -  Скажи
ребятам, чтоб хоть пятерку подбросили.
   - А я тут при чем? - вздыхал  дядя  Сережа,  жокей  первой  категории,  и
блудливо отводил глаза. - Поговори сам со Змием, он нынче хозяин.
   Змий, мастер-жокей Змиев, встретил Тараса  неприветливо.  Несло  от  Змия
перегаром за десять шагов. Явно мастер-жокей набрался с самого утра.
   - Ты, милый, мне  мозги  не  пудри,  -  прервал  Змий  призывы  Тараса  к
справедливости и братству. - Я не фабрика Гознак, червонцы не печатаю. Скажу
тебе прямо, как перед товарищеским судом: мой Лазутчик готов на две двадцать
пять. А что у твоей Глубокой? Из двух с половиной минут выйдет?
   - У Глубокой кончик есть, - жалобно пискнул Тарас, но Змий расхохотался.
   - Вот и еби свою кобылу этим кончиком, и будешь в глубокой жопе.
   Обидел Змий Тараса, крепко обидел. И задумал Тарас поломать Змию  сегодня
всю музыку, чтоб, значит, в следующий раз неповадно было мастеру  издеваться
над молодым ездоком.
   Взяли старт, но уже на первом повороте понял Тарас,  что  Змий,  гаденыш,
все рассчитал точно, как в аптеке.  Оторвались  Лазутчик  и  Сайшен  на  два
столба, остальные  жокеи  перевели  лошадей  на  легкий  аллюр  -  чего  зря
стараться, скачка решена.
   Оглянулся мастер-жокей Змиев. Где-то  далеко  сзади  группа  плетется,  а
между ними, между лидерами и группой, только Тараска на Глубокой  болтается,
как говно в проруби. "На третье место, ублюдок, едет!" - усмехнулся Змиев  и
стал придерживать жеребца. И Сайшен тоже сбавил шаг. Скачка выиграна,  можно
и затемниться на пару секунд. Если бы Змиев не "уговорил" с  утра  поллитру,
он бы еще раз оглянулся. Но ехал Змиев с  комфортом,  выдачу  подсчитывал  -
мол, сколько от Гугенотки к Сайшену или к Лазутчику дадут, кому выгоднее нос
на финише высунуть. А когда услышал за спиной топот Глубокой - было поздно.
   Верно, и Сайшен, и Лазутчик были сильнее Глубокой.  При  правильной  езде
Глубокая и  близко  не  подошла  бы.  Однако  оплошали  мастера,  придержали
жеребцов, а у кобылы резвый посыл оказался.
 
   * * *
   Пижон, сжав зубы, с  тоской  наблюдал,  как  уверенно  чешут  Лазутчик  и
Сайшен. "Эх, наша жизнь  поломатая!  Нет,  со  всей  ответственностью  можно
сказать - нет  счастья  в  жизни!  Хватит,  пора  завязывать  с  ипподромом.
Развлечение для идиотов. Все, больше сюда ни ногой! Кончен бал!"
   И тут из-за поворота на последнюю  прямую,  из  облака  пыли,  по  бровке
выскочила какая-то зараза и,  пулей  пройдя  мимо  фаворитов,  припустила  к
финишу. "Что за черт, - успел подумать Пижон, - жокей в зеленом  с  красными
рукавами..." И вдруг Пижон заорал визгливым пронзительным голосом и орал  до
тех пор, пока третий номер не пересек финишный створ.
   А потом Пижон успокоился, откашлялся, вытер  вспотевший  лоб  и,  показав
Профессионалу билеты с комбинацией 2-3, небрежно заметил:
   - Пятерик в лобешник доехал. Разве плохо?
   Профессионал одобрительно кивнул.
 
   * * *
   Большие  призы  кончились,  и  публика  на  трибунах  заметно   поредела.
Оставались обыкновенные заезды, и Бакинец раздумывал: окунуться  ему  в  них
или... По идее, наездники сейчас должны пытаться сами химичить дубли и будут
посылать своих гонцов в кассы. Гонцов-то перехватить можно, вопрос в  другом
- насколько верны эти сведения? В  заездах,  заделываемых  на  скорую  руку,
всегда риск. Во-первых, наездники, как правило, склонны преувеличивать  силу
своих лошадей. Во-вторых,  возможна  намеренная  лжеинформация.  В  принципе
Бакинец не доверял наездникам. Недаром по ипподрому ходила его  байка,  что,
дескать, если бы выставить всех наездников в  ряд  и  пройтись  вдоль  этого
ряда, заглядывая в лица, то любой здравомыслящий человек сразу бы ноги  унес
с бегов.
   Когда-то,  работая  еще  кинооператором  на  студии  популярных  фильмов,
Бакинец снимал ленту о советских конных заводах. И под это дело познакомился
со всеми бригадирами ЦМИ. Более того, портреты  наездников,  снятые  крупным
планом, Бакинец держал дома в специальной коллекции  и  показывал  ее  своим
дружкам с неизменным вопросом:
   - Вы бы дали этим людям взаймы три рубля?
   Демонстрация портретов всегда имела исключительный успех, и обычно друзья
отвечали, что не только трех рублей - трех копеек не доверили бы.
   Однако не  так  давно  Бакинца  "обскакали"  другой,  более  впечатляющей
коллекцией. Его земляки, приехавшие из республики в Москву, привезли  альбом
с фотографиями, на которых были запечатлены уж такие жуликоватые рыла, такие
подозрительного вида мордовороты, что Бакинец подумал - или это наездники  с
Бакинского ипподрома, или, еще вероятнее, портреты директоров комиссионок  и
заправил  подпольного  бизнеса.  Бакинец  высказал  свое   мнение,   земляки
сдержанно  посмеялись,  а  потом  открыли  тайну:  в  альбоме  были  собраны
фотографии (сделанные, конечно, не  официально,  а  на  дружеских  пирушках)
главных  следователей  прокуратуры  Азербайджана,  народных  судей,  крупных
чиновников Министерства внутренних дел республики.
   Бакинец оценил, как его лихо разыграли, и философски заметил: "Таков мир,
в котором мы живем, и никуда от него не деться".
   По натуре Бакинец был игроком и с одинаковым азартом  увлекался  картами,
бильярдом и различного рода пари. Но, в отличие от большинства  игроков,  он
мог остановиться в любой момент. Вот  и  теперь  решил,  что  день  сложился
неплохо, на Черепети он отыгрался, Гугенотка  притащила  чистую  прибыль,  и
самое разумное - на сегодня завязать.
   С другой стороны, томиться на ипподроме без  дела  было  бы  тоскливо.  И
Бакинец медленно спустился с трибуны второго этажа к заборчику у финиша, где
гужевалась компания Илюши-Овощника.
   Бакинца встретили настороженно, но почтительно, полным салютом наций, как
и подобает большому кораблю. Согласно этикету, Бакинец осушил залпом большую
кружку пива.
   - Ну, Илюша, - сказал он, вытирая усы, - чуть было не утопил ты  меня  на
Белом Парусе.
   - Не говори, - миролюбиво ответил Илюша, - сам окунулся по  уши.  Хорошо,
что бук Геночка подвернулся и  подарил  мне  кое-что.  Говорят,  второй  час
плачет в туалете на восьмерке.
   - С Гугеноткой в одинаре ты скомбинировал гениально, - признал Бакинец.
   Щеки Илюши-Овощника зарделись девичьим румянцем. Не каждый день получаешь
комплименты от самого Бакинца, да при всем честном народе.
   - А ты где отбился? - спросил Пузаныч.
   - Угадайте.
   Компания наморщила лбы. Илюша-Овощник просчитал первым:
   - К Черепети была непропорционально маленькая выдача. Твой почерк?
   Бакинец поклонился, отдавая долг Илюшиной  проницательности.  Теперь  все
были умаслены.
   - Какой прогноз на оставшиеся бега? - спросил Бакинец.
   - Тухлые заезды, - ответил  Илюша.  -  Вроде  бы  ничего  интересного  не
предвидится.
   - Давай поспорим, что будут крупные выдачи?
   - Крупнее пятисот? - Илюша в несколько секунд просчитал варианты. - Идет,
мажем на стольник. Мелкота в заездах. На пятьсот не потянут.
   Вдарили по рукам.
   Теперь Бакинец был при деле.
   Тотошка, которая,  затаив  дыхание,  наблюдала  эту  сцену  "совещания  в
верхах", решила, что, наверное, Бакинец  и  Илюша-Овощник  затеяли  какой-то
немыслимый дубль - держи, братва, ушки на макушке!
   глава седьмая
   ЧАСТНАЯ ЖИЗНЬ
   - Райка, - сказал я, - ты мне  так  обрыдла,  надоела,  остоебенила,  что
давай поженимся.
   - Странная у вас форма делать предложение девушке!
   Опять на "вы"! Опять надулась! У  нее  вдруг  бывает  провал,  когда  она
начисто  перестает  понимать  юмор.  Но  не  мог  же  я,   как   в   романах
девятнадцатого века, повязать галстук, купить розу и кукарекать про любовь.
   Между тем у меня были самые серьезные  намерения.  После  смерти  мамы  я
почувствовал острое одиночество.  Стал  мнительным,  по  ночам,  просыпаясь,
прислушивался к биению сердца, считал пульс, боялся головных болей. И вообще
школьному учителю нужна какая-то стабильность в жизни: ученики, к которым ты
привязываешься, разлетаются после десятого  класса,  как  птицы  из  клетки.
Никто о клетке и вспоминать не хочет. И здороваются они со мной, только если
случайно забредут на ипподром, - и то,  подходят  не  выразить  почтение,  а
узнать, кто приедет в следующем заезде. Возможно, я  сгущаю  краски.  А  все
потому, что стал занудой. А зануде - одна дорога: жениться.  И  жениться  на
Райке. Во-первых,  она  чистюля,  квартиру  уберет  так,  что  все  блестит.
Во-вторых, когда я болею - она от меня не отходит. Лучшей сиделки не  найти.
И любое дефицитное лекарство из-под  земли  достанет.  В-третьих,  я  к  ней
привык. "Ночью, - как писал товарищ Маяковский, - хочется звон свой спрятать
в мягкое, в женское". Но это не  совсем  точно.  Просто  ночью  в  мои  годы
хочется куда-то спрятаться. И потом, с ней в этом смысле хорошо. Знает,  как
и за что хватать. И в-четвертых, она меня значительно моложе.
   - Райка, - сказал я, - давай скидывай.
   День живем вместе. Раковина, унитаз, кастрюли мерцают у меня  в  квартире
голубым светом полярного сияния.
   Второй день живем вместе. На плите борщ ароматизирует.
   Третий день живем вместе. Мои выглаженные рубашки хрустят, как  новенькие
пятирублевки.
   На четвертый день упреки: дескать, человек я интеллигентный, но не могу с
девушкой про литературу и искусство поговорить.
   А я, между прочим, четвертый вечер подряд, придя из школы, сочинения трех
десятых  классов  читаю,  проверяю.  Девяносто  два   сочинения   на   тему:
"Герои-краснодонцы - пример для подражания  советской  молодежи".  По  книге
А.Фадеева "Молодая гвардия". Не я  эту  тему  придумал,  из  РОНО  директиву
спустили.
   Пятнадцать лет я преподаю  литературу.  Пятнадцать  лет  пытаюсь  научить
своих оболтусов любить Пушкина, Толстого,  Гоголя,  Маяковского.  Я  даже  у
Горького нахожу много интересного, ибо  "буревестник  революции"  не  только
создал, извините, образ Данко, но и написал такую любопытную книженцию,  как
"Клим Самгин", которую очень рекомендую всем перечитать.  Ну  ладно.  Однако
все пятнадцать лет из РОНО требуют сочинений о героях-краснодонцах и  меняют
лишь названия тем: "Комсомольцы-молодогвардейцы - верные помощники  партии",
"Олег Кошевой - патриот своей страны"...
   И не могу я, не имею права ученикам объяснить, что  не  было  бы  никакой
"Молодой гвардии", если бы мать Олега Кошевого не жила сначала с  господином
немецким офицером, а затем с товарищем Фадеевым.
   Девяносто два сочинения! И вы хотите, чтобы я в это  время  был  способен
беседовать с дамой о литературе и искусстве?!
   На пятый  день  скандал.  Оказывается,  я  смотрю  на  Райку  без  любви,
совершенно не обращаю на нее внимания, нет во мне чуткости, понимания, и мне
нужна не баба, а домработница.
   На  следующий  день,  вернув  классам  сочинения  (три  пятерки  пришлось
вывести), я отправляюсь прямиком на родной Московский ипподром. В  четвертом
заезде темно-серый жеребец Зевок от Кремня и Заплаты приносит мне 35 рублей.
Профессионал  и  Пижон  удачно  выступают   в   последнем   дубле.   Короче,
заваливаемся в девять вечера в "Арагви". Имею  я  право  в  теплой  компании
забыть героев-краснодонцев и несколько привести нервы в порядок?
   Но как  честный  человек,  тем  паче,  в  каком-то  смысле,  обремененный
семейными обязанностями, я считаю своим долгом позвонить из ресторана домой,
т.е. Райке, и пригласить ее поужинать.  Меня  посылают  "далеко-далеко,  где
кочуют туманы". Меня называют негодяем  и  эгоистом,  который  не  думает  о
других, между тем как другие  меня  ждут,  волнуются,  обзванивают  морги  и
милицию. Я вешаю трубку. На моих часах 9 часов 25 минут ровно. В 9 часов  34
минуты (Женя засек время по секундомеру) Райка пикирует к нам  за  столик  в
"Арагви". Семейная склока продолжается. Вечер испорчен.
   Утром мы расстаемся на веки вечные. Дело в том, что я подсчитал: от моего
дома до "Арагви" сорок пять минут на метро или двадцать минут  на  такси.  А
ведь надо было Райке еще одеться, навести марафет, поймать  машину.  Значит,
такси отпадает. Сомнений нет: за девять минут можно было прилететь только на
помеле.
   Бесспорно,  Райка  -  прекрасный   компаньон   в   эпоху   землетрясений,
кораблекрушений, эпидемий чумы, сибирской язвы, абортов и холеры.  Однако  в
нашей нормальной жизни... И потом, я не могу жениться на женщине, обладающей
такой резвостью.
   Впрочем, не исключено, что я ей еще позвоню, если, конечно,  когда-нибудь
некто серо-буро-малиновый в яблоках привезет мне в темном заезде рублей сто.
   БЕГА
   Он подошел к нам и задышал тяжело каждому в ухо:
   - Мужики, сымай штаны, ставь все. В заезде - одна Калерия.
   Конечно, надо было сразу послать Юрочку-Заправщика к е.м. Но  на  Калерии
был записан Вадик, наш знакомый наездник. И сигнал шел от него.
   - Вадик так и сказал: "Передай ребятам, что на третьей  четверти  я  всех
потеряю".
   Мы прижали Юрочку-Заправщика в угол ложи. Он таращил глаза и божился всем
на свете.
   - Заправляешь, сука? - спросил Профессионал.
   - Чтоб мне лопнуть! - всхлипнул Юра. - В кои веки верный шанс. У  Калерии
запас, сам знаешь.
   Это мы знали. Вадик давно темнил Калерию.
   - Мужики, десятку ставьте для Вадика и пятерку для меня.
   - Обойдешься трешкой, - сказал Пижон. - И то многовато.
   В другой бы раз для Юрочки хватило и рубля. Но мы были при деньгах.  Даже
если Заправщик и успел протрепаться по дороге, все равно при игре в лобешник
получалось солидно. В программе Калерия выглядела неходягой. Последняя  езда
вообще с проскачкой.
   - Надо посмотреть, - как обычно, сказал Профессионал, но я уже чувствовал
дрожь нетерпения.
   Что смотреть? Раз Вадик едет - все в порядке. А вдруг не успеем в кассу?
   Вадик заезжает. Заезжает, развернув Калерию точно у финишного столба. Так
он  всегда  делает,  когда  намерен  ехать  всерьез.  Профессионал   щелкает
секундомером, и лицо его темнеет.
   - Что? - спрашиваю я с нетерпением и тревогой. - Плохо?
   - Дурак Вадик, - цедит Профессионал сквозь зубы. - Раскрывает  кобылу.  В
двадцать две секунды прямая. Дай взаймы десятку.
   Я лихорадочно достаю хрустящую бумажку, сую ее Профессионалу - и бегом  в
кассовый зал. За  мною,  жалобно  скуля,  -  дескать,  "видишь,  все  верно,
поставь, Учитель, и мне пятерку", - семенит Юрка.
   Значит, так: от седьмого номера, от Калерии, играю в следующем заезде  ко
всем по рублю, к фонарю - десяткой, к  другому  фавориту  -  десяткой,  нет,
пятеркой, итого... И как обычно, у кассы пробка. Спят, что ли, у окошка?!  Я
напираю. Мне  помогает  Юрочка.  Из-за  плеча  впереди  стоящего  вижу,  как
кассирша лениво выписывает билеты. Но от Калерии начата уже вторая  строчка.
Почему, ведь темная  лошадь?..  Сволочь  Юрочка,  успел  всем  растрепаться.
Впрочем, после такой резвой прикидки ипподром наверняка засек Калерию. Не  у
нас одних секундомеры. Может, это только в нашей кассе ее играют?  А  чем  я
рискую? Калерия - верняк. Такой шанс бывает нечасто. Уф,  бывает  счастье  в
жизни! Наконец-то настала моя очередь, и я решаю играть на все деньги.
   Растет стопка моих билетиков. Карандаш кассирши  бодро  заполняет  третью
строчку. Так крупно я никогда не ставил. Сзади  орут:  "Заснули,  что  ли?!"
Спокойно, мужики, до звонка еще минута.
   - Мне пятерку к первому, - дышит мне в ухо Юрочка.
   Это значит - к фонарю. Добавляю.
   - А зачем вяжешь к девятому? Неходяга!
   Иди ты в жопу, Юрочка! Мое правило: ко всем, так ко  всем!  Мало  ли  что
бывает!
   - Подыграй рублем Антона, - вдруг изменившимся голосом  говорит  Юрка.  -
Вадик сказал, что боится только Антона.
   Заправляет, гад, заправляет! Но я на эти провокации  не  поддаюсь.  Антон
ездит раз в год по  большим  праздникам.  Однако  сегодня  как  раз  беговой
праздник. Ладно, четыре - девять, на последний рубль. Под миллион.
   С охапкой билетов отваливаю от кассы. Юры уже и след  простыл.  Заправил,
гад, и смылся.
   В ложе спрашиваю Профессионала:
   - Успел?
   - Успел. Но Антон заезжал адом.
   Повесить Юру! Набить морду, подлецу. Но как Профессионал углядел  Антона?
Железная выдержка у парня. Хоть гром греми, пока  всех  не  пересмотрит,  не
идет к кассе.
   Профессионал угадывает мои сомнения.
   - Не дрейфь, Учитель. Вадик едет умирать.
   Гонг! И общая куча мала на старте. Все  бросились  разом.  Кто-то  сбоит.
Проскачка.  Кому?  Неужели?  Я  чувствую  дикое  сердцебиение.  Неужели  все
кончено?!
   Проскачку объявляют второму номеру, фавориту. Уф, уже легче. На  повороте
Вадик первый. Уходит в отрыв. На третьей прямой едет один. За ним,  отставая
на два столба, трусит Антон.
   Мы, все четверо, победно переглядываемся. Даже Корифей улыбается. А он-то
уж обычно всегда плачет во  время  заезда  -  мол,  ребята,  еще  не  вечер,
собьется лошадь, встанет...
   Нет,  Калерия  -  лихая  кобыла.  Бежит  бодро,  очень  бодро.  Но  Антон
подтягивается. На последнюю прямую Калерия выезжает с большим  запасом  и...
переходит на шаг. Загнал Вадик кобылу.
   Трибуны орут. Трибуны свистят. Корифей швыряет билеты (впрочем, аккуратно
в угол, чтобы потом их можно было поднять, не спутав с другими).
   - Дотяни, Вадик! - неестественно тонким голоском подвывает Пижон.
   Я молюсь всем богам на свете. Дотяни, Вадик! Вадик тянет,  но  Антон  уже
рядом. Захватывает. Последние метры  Калерия  немного  оживает,  но  жеребец
Антона чисто выигрывает шею.
   - Может, объявят "голова в голову"? - неуверенно спрашивает Пижон.
   - Хрен тебе в голову!  -  со  злобой  отвечает  Профессионал  и,  в  свою
очередь, с размаху швыряет билеты.
   Мы стараемся не смотреть друг на друга. Все утопились. Это ясно.
   - Ну, ребята, мне сегодня здесь нечего делать,  -  говорит  Пижон,  после
того как объявляют победителем четвертого  номера.  -  Я  накололся  на  сто
пятьдесят.
   Это весь свой выигрыш Пижон спустил за раз? Но и  я  не  лучше.  Просадил
сорок рублей. Хорошо еще, что червонец одолжил  Профессионалу.  Да  когда  с
него получишь? Хотя...
   Пижон прощается и твердым шагом идет на  выход.  Корифей  тоже  исчезает.
По-тихому. Вероятно, припрятал где-нибудь в носке трояк. Это в его натуре  -
вытаскивать из заначки по рублику.
   - Повесить надо Заправщика, - говорю я Профессионалу, говорю просто  так,
чтоб сказать что-то.
   - Заправщик не виноват. Вадик ехал вусмерть, не рассчитал пейс.
   - Но Юра лишь в последний момент мне сказал про Антона.
   В глазах Профессионала мелькает тень, и я догадываюсь.
   - А ты ведь сыграл Антона?
   - Подумаешь, сыграл, - бурчит Профессионал, пряча глаза,  -  всего  двумя
рублями к первому. Если и доеду  -  дадут  копейки.  А  от  Вадика  я  стоял
двадцаткой.
   Вывешивают выдачу. Антон в одинаре - 17 рублей. Это уже не копейки.
   - Женя! - Впервые за сегодняшний день я называю Профессионала по имени. -
У меня один билет. От четвертого к девятому. Давай ополовиним. Я  беру  тебя
на пятьдесят копеек. А ты меня - к первому.
   Профессионал презрительно фыркает:
   - Девятый годится на колбасу.
   - Женя, - говорю я ровным  голосом,  каким  обычно  беседую  в  классе  с
упрямыми девочками, - я тебе одолжил деньги. Нечестно не  принимать  меня  в
долю.
   - Да ладно, хватит попрошайничать, Учитель. Конечно, беру, но  ты  всегда
находишь...
   Я не слушаю продолжения. Я круто поворачиваюсь и ухожу.  Схватило  живот.
Добраться бы скорей до туалета. Иногда такое со мной случается.  От  нервов.
От переживаний. От унижения. Так мне и надо. Ведь все-таки я  учитель.  И  в
школе меня уважают. И я писал когда-то работы по истории. И кое-что мое ушло
в Самиздат. Так мне и надо. Игрок ср... Пора завязывать с ипподромом. Совсем
потерял человеческое лицо. Унижаюсь за пятьдесят копеек! И  потом  -  всегда
надо подыгрывать к фавориту. Сколько раз на этом горел!
   Я выхожу из кабинки, когда заезд уже в разгаре. Пусто в кассовом зале. Но
я не тороплюсь. Мне плевать. Если бы мог - повесился. Женя, конечно,  парень
неплохой, рубанул сгоряча. Если придет первый номер - откажусь от  половинки
билета, пусть подавится. Хотя от семнадцати рублей в одинаре должны  кое-что
платить. Нет, я скажу, что деньги мне не нужны - пусть поставит сто грамм. А
может, выпью и стакан. Самое время напиться.
   Навстречу мне валит народ. Значит, заезд кончился. В коридорной  толкучке
не слышу  слов  диктора.  Не  все  ли  равно?  Спрошу  лишь,  не  доехал  ли
Профессионал.
   С Женей я сталкиваюсь у выхода на трибуны. У него какой-то странный вид -
взволнованный и смущенный. Я перевожу глаза на панно. Вывешен первый  номер,
но сверху, над ним, - девятка!
   И  вот  я  в  ложе,  а  около  меня  почтительный  молчаливый   полукруг.
Трясущимися руками я выдергиваю из карманов билеты, выбрасываю  их.  Неужели
потерял? 4-9! Вот он! Целехонький. Ноги у меня ватные. И  я  слышу  дрожащий
голос Профессионала:
   - Старик, нет больше таких билетов на ипподроме!




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0586 сек.