Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


часть 2

Скачать часть 2

   Эмир вежливо поинтересовался:
   - И что же вас заставило думать, что ваши так называемые летние курсы
должны проходить именно в Петре, а не в каком-то другом месте? ,
   - Я никогда не задумывалась над подобными  вещами,  -  сухо  ответила
Миллисент. - Вчера (ей казалось, что это было вчера) я была в  Петре  и,
как все дни вот уже неделю,  бродила  по  самым  опасным  местам,  чтобы
кто-нибудь, как вы, украл меня.  Чтобы  это  произошло,  я  должна  была
проявить большое терпение.
   Она засмеялась:
   - Да, легко сказать, "чтобы это произошло"!
   Фавзи задумчиво наклонил голову.
   - Вы хотите сказать, что бродили одна все это время в этом районе и с
вами ничего плохого не случилось?
   - И ничего хорошего, - подтвердила  Миллисент.  -  Из  чего  я  делаю
вывод, что мне попадались только  джентльмены.  Или  же  я  недостаточно
хороша, чтобы на меня кто-нибудь польстился.  -  Жестом  руки  эмир  дал
понять,  что  как  одно,  так  и  другое  предположение  было  настолько
абсурдным, что их не стоило даже обсуждать.
   - Прошу меня простить, - сказал эмир, - но боюсь, что я  плохо  понял
цель вашей миссии. В случае, если бы вас кто-нибудь украл, - кто-нибудь,
как я, или же,  что  более  вероятно,  какой-нибудь  кочевник,  -  какую
практическую пользу извлекли бы  из  этого  девушки,  которые  вас  сюда
послали и которые ждут вашего возвращения?
   - Если бы это был кочевник, такой опыт сам по себе  позволил  бы  мне
иметь мнение о том интересе, который мужчины-кочевники питают к женщине,
и как это проявляется. Если же это  был  бы  кто-нибудь,  как  вы,  или,
например, вы сами, я попросила бы принять по очереди всех моих подруг  и
держать их в своем окружении какое-то время, достаточное для того, чтобы
они могли научиться тому, чему у себя дома их уже никто не думает учить.
   Нечто похожее на проблеск  интереса  можно  было  прочесть  в  обычно
непроницаемом и лишенном всякого любопытства взгляде эмира.
   - Вы уже изучили возможности других стран? - спросил эмир.
   - Нет. Мы посчитали разумным начать с вашей родины.
   - И чему же я обязан такой чести, если вы позволите мне задать  такой
неблагодарный вопрос?
   - Здесь у вас были написаны первые поэмы о любви. И у вас теперь есть
время сочинять их, так как вы менее других стремитесь создавать  роботов
и следовать им.
   С некоторой минуты с  совершенно  новым  вниманием  эмир  смотрел  на
тунику Миллисент в том месте, откуда выпирали упругие и острые груди.
   "Он знает, что под  туникой  у  меня  ничего  нет  и  что  я  его  не
разыгрываю".
   Беседа стала затухать, и  эмир  предложил  прогуляться.  Миллисент  в
ответ на это попросила показать  ей  его  гарем,  чем  ввела  в  крайнее
смущение хозяина. Однако она  была  так  настойчива,  что  он  сдался  и
направился в женскую часть дворца.
   Успех, который Миллисент  имела  здесь,  превзошел  все  ожидания.  В
несколько секунд она оказалась среди женщин, которые шумно выражали свой
восторг,  ощупывали  ее  своими  маленькими  пухлыми  руками,   выражали
сожаление  по  поводу  ее  худобы.  Радостные  пленницы  собирались  уже
испытать на посетительнице  шампунь  своего  собственного  изготовления,
когда эмир решил, что настал момент избавить Миллисент от их забот.
   Он никак не прокомментировал этот визит. Казалось, он  был  расстроен
тем, что этот визит нарушил беседу, которая, по его мнению, должна  была
принести плоды. К счастью, Миллисент тут же пришла ему на помощь.
   - Мой план внесет  живую  струю  в  существование  вашего  гарема,  -
воскликнула она. - Вашим женщинам будет приятно видеть время от  времени
вокруг себя новые лица.
   - Но это доставит радость вашим подругам?, -  с  сомнением  в  голосе
спросил властелин.
   - Вы будете постоянно заниматься ими, - сказала девушка.
   Так как они между тем возвратились в комнату,  где  спала  Миллисент,
достаточно было нескольких фраз такого рода, чтобы можно  было  сказать,
что предварительный ритуал был соблюден. Эмир, однако, все  еще  казался
нерешительным, поэтому Миллисент под  предлогом,  что  должна  постирать
одежду,  сняла  ее  с  себя.  Этот  первый  шаг  позволил  упростить  их
отношения, но так как мужчина не проявлял еще  достаточной  уверенности,
его партнерша  продолжала  оставаться  ведущей  в  игре.  До  самого  ее
окончания  за  ней  оставалось  преимущество  в  ведении  наступательных
действий. Миллисент в некотором смысле  была  более  чем  удовлетворена,
однако  у  нее  было  желание,  чтобы  ее  знатному  любовнику   удалось
преодолеть свое хорошее воспитание и вести себя  властно,  решительно  и
пылко, как подобает истинному властелину песков, каковым он являлся.
   Однако  в  этот  день  он  оставил  свою   новую   возлюбленную,   не
воспользовавшись далее ее позволением, чтобы испытать себя. Миллисент  с
надеждой ожидала следующего дня. Властелин навещал ее в последующие дни.
Казалось, он все больше ценил смелость и  утонченность,  к  которым  его
поощряла Миллисент и которые, если судить по той готовности, с какой  он
предоставлял ей инициативу, были неведомы ему  до  встречи  с  ней.  Она
привыкла к этому церемониалу и при каждой  новой  встрече  предоставляла
ему возможность опробовать с ней новую эротическую позу.  Ей  достаточно
было показать ее и дать понять ему, что она  не  возражает  против  этой
позы, и тогда он чувствовал, что вправе идти вместе с ней  таким  путем.
Мало-помалу он становился все более страстным и решительным, и Миллисент
начала предвкушать наступление того дня, когда она сможет спокойно взять
на себя роль ученицы и избавиться от ложного всезнайства. Этот день, как
она подумала, настал, когда однажды утром  Фавзи  пришел  к  ней  раньше
обычного. Лицо его было таинственным, он с трудом пытался что-то скрыть,
глаза его блестели. Он легко и весело обнял ее за  талию,  чего  никогда
прежде не делал, и увлек ее в нечто похожее на вальс. Она положила  свою
светлую голову ему на грудь, ожидая с нетерпением и согласием, чтобы  он
повел себя так, как ему нравится, но он вдруг отстранил  ее  от  себя  и
приветливо сказал:
   - Идите скорее, я покажу вам сюрприз, который готовил всю неделю!
   Миллисент снова надела тунику и последовала  за  ним.  Она  оказалась
перед дверью, ведущей в женские покои.
   - Закройте глаза, - приказал эмир, явно горя желанием пошутить. Когда
он ей разрешил, Миллисент открыла глаза и какое-то  мгновение  не  могла
понять, что происходит.
   Перед ней  были  выстроены  все  женщины  властелина,  которые  глупо
посмеивались  и  стояли  прямо  в  напряженных  позах.  Все  были  одеты
совершенно одинаково: ткань, покрой и цвет - в мини-платья, которые были
точной копией с одежды Миллисент. Портниха не задумывалась  над  длиной:
молодая англичанка нашла, что она сделала их очень короткими.
   Значит, это был сюрприз, который эмир приготовил для  нее:  маскарад,
чтобы посмеяться над ее манерой одеваться. Возможно, идея была не  очень
разумной, да и само зрелище толстых ляжек жен  властелина  -  не  совсем
эстетичным, поэтому, подумала Миллисент, спектакль не очень  удался,  но
нельзя  же  быть,  успокаивала  она  себя,  во  всем  требовательной   и
деликатной. Со своей стороны, она готова была  от  души  посмеяться  над
шуткой эмира. К тому же, подумала она, посмеяться никогда не вредно.
   Ей тем не менее было  легко  воспринимать  эту  шутку,  так  как  она
никогда не стыдилась укороченных размеров своего платья и у нее не  было
основания думать, что  мужчины  в  глубине  души  страдали  от  вида  ее
красивых ног, полностью выставленных напоказ.
   Она повернулась к эмиру с иронической  улыбкой.  Но  прежде  чем  она
успела сказать ему о своем впечатлении, хозяин дома с лицом, сияющим  от
удовлетворения, спросил:
   - Теперь вы догадались, почему я приказал вас украсть? Надеюсь, вы не
осудите меня за это?
   Восторг его увеличивался, и он воскликнул:
   - Видите, как все хорошо сложилось: узнав вас, я одним выстрелом убил
двух зайцев.
   Миллисент ничего не могла понять. Между тем властелин не умолкал:
   - Вначале я намеревался лишь обновить наряды моих жен.  И  мне  нужен
был образец. И теперь они не будут белыми  воронами,  когда  окажутся  в
Англии.
   - В Англии? - удивилась девушка.
   - Да, мы можем отправиться туда немедленно. Мне не  терпится  сделать
это. Конечно, если вам это приятно, можете совершить путешествие с нами,
- вежливо добавил он.
   Миллисент подумала, что некоторые вещи требовали еще разъяснения.
   - У меня достаточно  времени,  -  начала  она  и  затем  добавила:  -
Каникулы мои еще не закончились. Впрочем, если у вас там есть дела...  И
вы считаете разумным везти с собой всех?
   - Именно поэтому я туда отправляюсь, - воскликнул эмир. - И эту мысль
подали мне вы: я везу их, чтобы они могли научиться. Научиться тому, что
знаете вы. Я нашел эти вещи такими удивительными, что хочу, чтобы и  они
познали их.
   И добавил, расчувствовавшись:
   - Это поможет мне вспоминать о вас, когда я возвращусь.
   Миллисент  неожиданно  почувствовала  себя  беспомощной,  однако   не
сдавалась:
   - А... мои подруги, которые рассчитывали приехать сюда после меня?
   Эмир вновь почувствовал себя смущенным. Он тихо пробормотал:
   - Я же говорил вам: жизнь дорогая, налоги...
   Потом вдруг взбодрился и весело сказал:
   - Можете познакомить меня  с  ними,  когда,  я  буду  в  Лондоне.  Не
сомневаюсь, что я многому могу научиться.
   Однако девушка резко оборвала его.
   -А их? - спросила она, взглядом показывая на все еще  стоящих  смирно
женщин. - Кто возьмется за их образование?
   - Кто? - удивился господин. - Ну ясно, что те же мужчины, которым  вы
обязаны своим образованием! Несомненно, это люди достойные, если  судить
по вашим знаниям.
   На этот раз Миллисент растерялась. Наконец она сказала:
   - Я не знала, что арабы - люди таких  широких  взглядов.  Эмир  Фавзи
улыбнулся:
   - Набатеи, наши предки, считали своих жен частью самих себя...
 
СЛИЯНИЕ
 
   Я - прекрасна. Ни одна грудь смертной женщины не может соперничать  с
моими   мраморными   грудями,   сделавшимися   гладкими   в   результате
прикосновения дождевых струй и губ.
   Я - прекрасна, и у меня никогда не было натурщицы.  Даже  неизвестный
художник, который изваял меня, не признал бы во мне Афродиту,  сводившую
его с ума. И если бы не песок, постоянно трущий меня, только те,  кто  в
течение миллионов ночей отдавал мне свои ласки, могли бы  признать  себя
истинными творцами шедевра, каким являюсь я.
   Я -- прекрасна: мой черный лобок на  моем  белом  теле  хранит  следы
грубых морщинистых рук пастухов, а мои глубокие ягодицы источают ароматы
их ночной любви. Весь день, привязанные к  своим  пасущимся  овцам,  они
держат в руках свои члены, сдерживая желание и  мечтая  обо  мне.  После
захода солнца они обхватывают мой бюст своими волосатыми руками,  гладят
мои груди своими ладонями и кусают мои плечи. Они прижимаются животами к
моим бокам. Пористое углубление моих ягодиц принимает их  мужскую  силу.
Один  за  другим  всю  ночь  они  подходят  ко  мне.  Моя   бессловесная
услужливость оправдывает их  ожидания.  Мое  сердце  не  издает  ударов,
которые могли бы отвлечь их от испытываемого сладострастия. Я  не  издаю
вздохов, которые могли бы нарушить их монолог.  Я  ничего  не  прошу  из
того, что могли бы потребовать женщина  или  животное.  Поэтому  они  не
могут желать другой любовницы, кроме меня.
   Их  страсть  и  варварское  наслаждение  иссякнут  лишь  с   утренней
прохладой, нисколько не смягчив мои мраморные органы. Это -  недоступный
предмет,  я  остаюсь  верной  самой  себе.  Слишком   много   знаменитых
любовников   наслаждались   моим   горячим   камнем,   чтобы   я   могла
удовлетвориться от слабых прикосновений. Я никогда не дам овладеть  мною
желанию, которое могла бы удовлетворить живая плоть. Никогда живая плоть
не лишит девственности продажное божество, в которое превратилась я.
   Я не знаю, кто из глыбы камня изваял  мое  тело.  Я  обнаружила  себя
побелевшей от солнца и ветра на скалистой возвышенности.  Чуть  ниже,  в
гротах,  которые  служили  музеем,  находились   другие   бюсты,   менее
прекрасные, которые охранялись. Эта статуя, которую никто  не  сторожил,
не была, однако, никем украдена.
   И я взяла ее. Не как воровка, чтобы украсить свой дом или продать,  а
потому, что это была я. Я сделала из нее свое тело.
   Прежде я была ничем, я скрывалась. Никто ко мне не прикасался,  я  бы
так никогда и не почувствовала чьего-либо  прикосновения.  Как  я  могла
быть любимой и как могла любить, если у меня не было  тела,  которого  я
могла бы желать? Почему я должна была  довольствоваться  единственным  -
своей красотой?
   Ради любви я стала ею. Мои спина, бедра, живот  являются  только  что
родившимся повторением ее красоты.
   Это  упругое  тело  принадлежит  мне,  у  которой  никогда  не   было
подобного. Гордость за мою неестественную красоту меня опьяняет.  Что  в
общем я имею? Я не могу любить!
   Любящая себя, я не имею рук, чтобы обнять  себя.  Я  напрасно  ожидаю
единственного удовольствия, которое желаю познать: это чувствовать ласки
рук, которых мне не могла дать покалеченная статуя.
   И как я могу погладить свой половой орган,  чья  тайна  влечет  меня,
между этими отсутствующими ногами, которые я не могу раздвинуть?
   Но, по меньшей мере, я уверена в том, что -  прекрасна,  я,  которая,
чтобы видеть себя, может лишь воспользоваться потерянными глазами своего
обезглавленного бюста.
   Лицо, которого мне не хватает и которое отдельно покоится  на  стене,
внимательно рассматривает та, что им обладает.
   Это - молоденькая девушка, чьи босые  красивые  ноги  и  тонкие  руки
торчат из-под туники из темного грубого полотна, скроенной в виде  мешка
с прорезью на месте шеи. Две другие  прорези,  будто  сделанные  ударами
ножа, служат рукавами. Зрители, которые собрались вокруг  нее,  уделяли,
однако, меньше внимания ее необычному одеянию, чем схожести -  настолько
полной, что она казалась неестественной, - между ее  лицом  и  рисунком,
который она рассматривала.
   И то, и другое находилось на одном и том же уровне и имело одни и  те
же размеры.
   Я приблизилась к девушке и спросила ее, не может ли она  назвать  мне
имя художника, автора этого рисунка. Когда она позировала ему?
   Девушка подернулась, чтобы  посмотреть  на  меня:  молчаливая  улыбка
превратила неземные черты ее лица в необычайную красоту, которую я могла
бы любить бесконечно.  Мне  показалось,  что  незнакомка,  возможно,  не
поняла моего вопроса, но она уже  отвернулась,  потеряв  ко  мне  всякий
интерес.
   Один из мужчин, который услышал мой вопрос  к  девушке,  сказал,  что
портрет был написан век назад и что поэтому  невероятно,  чтобы  девушка
могла  позировать  художнику.   Другой   высказал   предположение,   что
натурщица, возможно, была прародительницей девушки, так как трудно  было
вообразить,  что  подобная  схожесть   может   быть   лишь   результатом
совпадения. Директор галереи, в свою очередь, заявил,  что  этот  вопрос
следует выяснить и  что  он  созовет  фотографов  и  журналистов,  чтобы
сделать достоянием общественности этот необычный факт.  Одна  женщина  с
грубыми замашками взяла пальцами острый подбородок  героини,  попыталась
отбросить назад ее волосы и спросила ее, из какой страны она приехала.
   Девушка резким  движением  головы  освободилась  от  руки  женщины  и
бросила на нее презрительный взгляд.
   - Она не говорит на нашем языке, - заявила женщина.
   Затем с наглостью, которая шокировала меня, она овладела плетеной  из
веревок сумкой девушки и извлекла оттуда кошелек,  открыла,  исследовала
содержимое и сообщила:
   - Я же вам говорила, она - ирландка.
   Толпа  тут  же  принялась   обсуждать   невозможность   того,   чтобы
сумасшедший художник  из  Умбрии,  умерший  в  двадцатилетнем  возрасте,
который никогда не покидал селения, где родился и куда никогда никто  не
заезжал, мог познакомиться с  женщиной-ирландкой  и  чтобы  этот  эпизод
личной жизни не стал известен его биографам, которые бы, в свою очередь,
не поведали об этом потомкам. Было доподлинно известно, что эти люди  не
оставили неосвещенным ни одного факта этой бедной жизни. Кроме того, они
установили - и это невозможно было оспорить, - что художник  никогда  не
пользовался натурщицами. Портреты, исполненные им, соответствовали  тем,
кто представал перед его внутренним взором, что создавалось его  больным
воображением и призраками, осаждавшими его. Ни  одно  реальное  лицо  не
было для него источником вдохновения.
   Все тут же заговорили разом, стараясь показать свою эрудицию. Я взяла
за руку девушку, чтобы увести ее от этой возбужденной толпы и  от  этого
шума. Она снова посмотрела не меня своей чарующей улыбкой и  последовала
за мной. Я повела ее в свою комнату.
   Наконец-то! Давнишняя двойственность твоей и моей красоты  больше  не
существует!
   Мое обнаженное тело проникает в твое. Ее одеяние в виде  мешка  более
не прикрывает стыдливо ее груди,  ее  ягодицы,  ее  детский  живот.  Мое
великолепное тело стало уже ее телом. Вернее - нашим телом.
   Это я или она исследует его своими  изящными  ручками,  ловкими,  как
усики виноградной лозы, которыми моя возлюбленная оплела мой бюст,  тоже
искалеченный? Они резвятся и танцуют всю ночь свой лесбиянский танец  на
нашем половом органе, который никогда не может насытиться.
   О, ты, я - прекрасна. Я, ты - прекрасны. Мы - прекрасны. Твое  горло,
которое это выкрикивает, - мое.
   О, моя красавица. Тебя, себя - я люблю обеих. Я - в  тебе,  чувствую,
как ты любишь нас. Наша двойная любовь настолько сильна,  что  не  может
допустить никогда уродства, настолько  сильна,  что  делает  нас  единым
телом, которое, возможно, долго еще будет счастливым!
 
НЕПОРОЧНОЕ ЗАЧАТИЕ
 
   Когда Мари-Шатт успешно закончила учебу, Координатор решил,  что  она
пройдет сексуальную практику на Диане, черной планете в системе Альфа  в
созвездии Ателье Скульптора.
   Выбор этого места удивил всех,  так  как,  хотя  об  дианийцах  знали
довольно мало, было, однако, известно, что у них нет половых органов.
   Сгорая от любопытства и нетерпения узнать, что ее ожидает, выпускница
устояла под натиском родных и друзей, которые  советовали  ей  попросить
руководство института направить  ее  в  другое  место.  Попрощавшись  со
всеми,  Мари-Шатт  приготовилась  втиснуться  в  транспортное  средство,
которое в срок, равный одной земной неделе, должно  было  унести  ее  за
пятьсот тысяч световых лет от родной Земли.
   Но даже это короткое путешествие, мало чем напоминающее  космическое,
не должно было стать для нее пустой тратой  времени.  В  бессознательном
состоянии, в которое она должна была впасть во  время  путешествия,  она
должна была  изучить  язык  страны  своего  места  назначения.  Приборы,
которыми была снабжена капсула, должны были обеспечить ее этими знаниями
без малейшего напряжения с ее стороны для их усвоения. В  этом  не  было
ничего необычного, так как тот неизмеримый объем знаний, который был дан
ей в институте, был влит в нее аналогичными методами. Иначе как  бы  она
могла достигнуть  в  свои  едва  исполнившиеся  шестнадцать  лет  уровня
интеллекта, необходимого для участия в созидательном развитии Вселенной,
что она и собиралась сделать в ходе своего первого жизненного испытания.
   Родители и группа друзей пришли, чтобы проводить ее,  возбужденные  и
чрезмерно говорливые, как обычно бывает  в  подобных  случаях.  Девушка,
обняв всех и пообещав  давать  о  себе  знать,  сняла  с  себя  защитный
комбинезон, в который  она  была  облачена  весь  этот  день  и  приборы
которого  тщательно  фиксировали  любое,   даже   самое   незначительное
изменение в ее настроении, и голой втиснулась в капсулу.
   Капсула идеально воспроизводила каждую часть ее тела,  так  как  была
сконструирована по меркам Мари-Шатт. Когда аппарат закрыли, трудно  было
понять, есть ли что-нибудь  на  Мари-Шатт.  И  тем  не  менее  оболочка,
толщина которой едва достигала сотых долей миллиметра, гибкая и  тонкая,
как чулок, и абсолютно прозрачная, отделявшая девушку от внешнего  мира,
содержала в себе количество аппаратуры,  значительно  превосходящее  то,
которое десятки тысячелетий назад имели на  борту  космические  корабли,
отправлявшиеся к ближайшим звездам,  где  они,  конечно  же,  ничего  не
обнаруживали.
   Думая о трудностях, которые люди должны были испытывать, делая первые
шаги, чтобы выйти  из  космического  детства,  Мари-Шатт  снисходительно
улыбнулась. Именно с этой улыбкой запомнили ее близкие: спустя мгновение
Мари-Шатт исчезла.
   - Проедет чуть больше года, и она вернется! Время пролетит быстро,  -
заметил  кто-то,  продолжая  пристально  смотреть   на   пустое   место,
оставшееся после нее в центре группы.
   Затем все Покинули институт, чтобы участвовать в других мероприятиях.
   Центр управления полетами  сообщил  им  через  пятнадцать  дней,  что
какие-то механизмы транспортного средства, несомненно, вышли  из  строя,
так как была потеряна всякая  связь  с  путешественницей.  Связавшись  с
властями, которые должны были принять ее, пришли к заключению,  что  нет
никакой возможности обнаружить следы. девушки, поэтому ее решили считать
без вести пропавшей.
   В ту  эпоху  подобные  инциденты  не  были  редкими,  и  хотя  о  них
сообщалось в сводках новостей, никто не воспринимал их слишком трагично.
Один из комментаторов выяснил, что никто не прилетал  туда,  и  высказал
мнение, что пока лучше не посылать туда больше никого:  достаточно  было
других районов, более доступных и представляющих больший интерес.
   Мари-Шатт же была  жива  и  здорова  и  хорошо  чувствовала  себя  на
планете, куда ее отправили: просто там никто не установил ее личность. И
так как безразличие и бюрократическая волокита были там не меньшими, чем
на Земле, полученные послания не были переданы лицам, которые были бы  в
состоянии ответить. Поэтому о Мари-Шатт  никто  не  вспомнил,  и  о  ней
быстро забыли и на Земле.
   Девушка  очнулась  в   местности,   поверхность   которой   отдаленно
напоминала металл. Она сразу же смогла найти ей точное  определение.  Ум
ее располагал  множеством  средств  выражения,  четко  соответствовавшим
месту, которое  она  собиралась  изучить.  Мари-Шатт  мысленно  отметила
отличную работу аппарата по обучению языку. Однако в тот  самый  момент,
когда  к  ней  пришла  эта  мысль,  она  почувствовала,  что  испытывает
необычные трудности, пытаясь сформулировать ее. Надеясь поупражнять  ум,
повторила эту мысль на языке нового для себя мира. Но как только она это
сделала, у нее пропала способность воспроизводить мысли  на  родном  для
нее языке - языке землян. И как она ни напрягалась, ей так и не  удалось
ничего вспомнить.
   Это  неожиданное  затруднение  удивило  и  расстроило  ее.   Но   вот
постепенно досада стала уходить из ее сознания,  как  уходит  воздух  из
дырявого мяча и его больше не остается там.
   С  прибытием  к  месту  назначения  приборы,  предназначавшиеся   для
обучения ее языку инопланетян, распались вокруг нее вместе  с  оболочкой
транспортного  средства.  Но  при  распаде  вышли  из   строя,   что   и
способствовало тому, чтобы выветрить из памяти Мари-Шатт родной язык.
   В ее  мозгу,  свободном  от  прежних  воспоминаний,  возникли  мысли,
далекие от ее прежней жизни.
   Когда первый  дианиец  приблизился  к  ней,  Мари-Шатт  поняла  очень
хорошо, что он у нее спрашивал, однако не нашла, что ему ответить.
   Он спросил у нее, кто она и что делает здесь. Девушка не знала этого.
   Удивление его было таким же сильным, как и ее растерянность.
   Дианиец, вероятно, проконсультировался с вышестоящими  властями,  так
как очень скоро он вновь обрел уверенность.
   - По всей вероятности, - передал он  незнакомке,  -  ты  прилетела  с
системы, которая была недавно открыта. Этим объясняется то, почему у нас
нет данных о твоем  строении.  Несомненно,  мы  пригласили  тебя,  чтобы
изучить тебя.
   Девушка между тем с недоумением рассматривала  единственный  предмет,
который был у нее перед глазами: собственное тело. Она не могла  понять,
что это значит. Перебирая богатый лексический запас местных жителей, она
не могла подобрать нужного слова, чтобы  описать  этот  предмет,  а  тем
более - дать ему точное название. До настоящего момента ей не  приходило
в  голову  подвигать  им,  сделать  какой-либо  жест.   Она   оставалась
неподвижной, будто ее невидимый скафандр продолжал сковывать ее.
   А ее собеседник - на что он был похож? Тот факт, что она могла задать
себе такой вопрос, был сам по  себе  уже  обнадеживающим.  К  сожалению,
ответ представлялся не таким легким,  так  как  собеседника  своего  она
почти не видела.
   - Я никак не могу хорошо рассмотреть тебя, - сказала Мари-Шатт.
   Собеседник был в некотором замешательстве:
   - Что ты хочешь этим сказать? Я почти рядом с тобой.
   Глаза Мари-Шатт расширились. Мобилизовав все свое  воображение,  она,
конечно, могла себе  признаться,  что  часть  пространства,  которое  ее
окружало, была несколько расплывчатой.  Существо,  вероятно,  находилось
именно там.
   - Кстати, - осведомилось оно, - а чем ты видишь?
   - Ну, естественно, моими...
   Слово не приходило ей на ум. Это начинало раздражать  ее.  Тогда  она
перешла в контрнаступление.
   - Если ты, как кажется, не испытываешь затруднений в общении со мной,
то не будешь ли ты так любезен объяснить мне, как тебе это удается?
   Ошеломленный собеседник возразил:
   - Между нами установлена четкая связь: я вижу твои мысли, и ты видишь
мои. Мне непонятны твои затруднения.
   Мари-Шатт  быстро  осмыслила  данные,  предоставленные  ей:  их  было
достаточно, чтобы ситуация стала понятна ей.
   Она тут же  с  необычайной  точностью,  создала  в  уме  понятия  для
определения того,  что  она  когда-то  называла  "глазами",  "взглядом",
"увиденным предметом", "своим телом" - в  общем,  всего  того,  что  она
мало-помалу обнаруживала.
   Собеседник был потрясен. Острота  наблюдения  и  легкость  восприятия
Мари-Шатт возрастали по мере их испытания.
   Она неожиданно вновь обрела  способность  двигаться.  Все  пошло  еще
лучше  с  того  момента,  как  она  смогла  подняться  и  размять  ноги.
Единственное,  что  она  не  могла  обрести  вновь,  -  это  способность
говорить, хотя и это было вполне  объяснимо:  в  обществе  телепатов,  в
котором она находилась, слова ничего не значили.
   Ей было приятно сознавать, что собеседник  проявляет  к  ней  большой
интерес. Мари-Шатт решила,  что  настал  момент  высказать  какие-нибудь
жалобы.
   - Однако очень жаль, что ты  не  имеешь  никаких  осязаемых  форм,  -
заметила она. - Мне бы хотелось увидеть, с кем я имею дело.
   -  Твои  высказывания  совершенно   необдуманны,   -   возразил   он,
возмутившись,  как  казалось,  этой  критикой.  -  Если  в   этом   есть
необходимость, мы можем принять любую телесную форму.
   - Необходимость для чего?
   - Для выполнения какой-либо функции, конечно же.
   - Следовательно, вы меняете облик в зависимости от необходимости?
   - Практически мы уже давно не используем эту  свою  способность.  При
нынешнем социальном уровне развития,  достигнутом  нами,  нам  не  нужны
органические подпорки, чтобы обмениваться между собой тем,  чем  полезно
обменяться. Зачем напрасно  тратить  свои  усилия,  чтобы  превращать  в
грубую физическую ткань энергию, которая бесценна для обеспечения работы
ума?
   - Эта грубая физическая ткань могла бы помочь тебе  увидеть  меня,  -
заметила Мари-Шатт.
   Дианиец погрузился в то, что должно было быть размышлениями. Плод его
решения заставим вздрогнуть пришелицу. Два  глаза,  висящие  в  пустоте,
пристально взирали на нее: зеленые радужные оболочки,  усеянные  мелкими
пятнами оранжевого цвета, окружали внимательные  зрачки  на  поверхности
блестящих глазниц. Несколько нитей связывало глазницы с чем-то мягким  и
бесцветным, расплывшимся за ним, как белок яйца, вылитый на сковороду.
   В  первый  момент  девушка  испытала   брезгливость.   Потом   решила
посмеяться над ним.
   - Отлично! - воскликнула она. - Однако ты - далеко не красавец.
   - Между прочим, это твои глаза, - ответил дианиец.
   - Хотелось бы что-нибудь увидеть и вокруг глаз, - подсказала она.
   - Для чего? - спросил местный житель, оставаясь верным  логике  своих
собратьев.
   На Мари-Шатт нашло вдохновение:
   - Ты сказал, что хочешь изучить меня. Если бы ты полностью мог  войти
в мой образ, стать полным моим  подобием,  возможно,  ты  лучше  мог  бы
уяснить, для чего я существую, для чего служат эта  материя  и  строение
моего тела.
   Еще раз ее подсказка имела успех. Ее в  этом  убедили  происшедшие  в
последующие часы события: действительно, если дианийцы были способны  на
невероятные  превращения,  конечно  же,  они  не  могли   совершать   их
мгновенно, особенно  тогда,  когда  надо  было  сделать  копию  с  такой
неизвестной структуры, которая свалилась на них с неба в этот день.
   Поэтому натурщице  пришлось  выдержать  немалое  испытание.  Неудачи,
разочарования и упорство скульптора трогали ее, но и делали  в  какой-то
мере неспокойной. Не проявила ли она  легкомыслие,  подсказав  существу,
которое, несомненно, было  выше  ее  в  психологическом  плане,  создать
произведение, которое в конечном счете могло разочаровать его.
   Если по окончании работы он обнаружит, что прилагал  столько  усилий,
чтобы превратиться в  скелет,  обросший  мясом,  кожей,  с  кровеносными
сосудами, кишками, которые нисколько не увеличивали  его  интеллект,  не
отвергнет ли он это нагромождение странных органов, будто  речь  идет  о
вышедшей из моды одежде?
   И тогда как удалось бы Мари-Шатт скрыть свой конфуз?
   Но, что еще хуже,  эти  благие  намерения  могли  вполне  вылиться  в
создание монстра. Живые органы, которые он создавал на глазах у  молодой
женщины, возможно, лишь отдаленно были похожи на ее фигуру.
   Несмотря на все сомнения, Мари-Шатт не могла не испытывать  растущего
волнения по мере того, как видела возникающие перед  собой  так  близко,
что она могла коснуться их, верхнюю губу цвета  розовой  охры,  затем  -
ниже - другую губу, более мясистую, более бледную, более опухшую от сна.
Тут же опаловые зубы прикусили ее, а высунутый кончик языка увлажнил.
   Невидимая кисть нарисовала в воздухе сначала одну щеку, потом другую,
которая утончалась и переходила в едва выпирающий подбородок,  как  тот,
по очертаниям которого она водила своим  пальцем.  Обретала  форму  шея,
потом плечи.
   Дойдя до грудей, скульптор выказал свое любопытство:
   - Ты сказала, что на основании формы я смогу определить ее функцию, -
напомнил он ей.
   Они вместе рассматривали эти загадочные  выпуклости.  Клетки,  мышцы,
кровеносные сосуды не удивляли больше жителя Дианы  после  тех  шедевров
сложности, которые он обнаружил в  мозгу  и  вокруг  него.  Какой  смысл
таился в  симметрии  таинственных  округлостей?  Для  чего  были  на  их
вершинах эти четко очерченные бугристые  клумбочки?  Какую  практическую
роль играли эти нежные шишечки  посередине,  которые,  казалось,  хотели
расшириться и сделаться твердыми, чтобы послать  или  получить  какие-то
сигналы? Со своей стороны,  Мари-Шатт,  охваченная  каким-то  волнением,
спрашивала себя, почему эта часть  ее  тела  заставляла  сильнее  биться
сердце, наполняя кровью виски,  пробуждая  чрево,  вынуждая  ее  ощущать
другие органы в тех местах, которые она еще не исследовала и которых  ей
теперь хотелось касаться, гладить, снять чрезмерное напряжение.
   Ей показалось, что существо стало уже быстрее творить, чтобы поскорее
закончить произведение.
   - Ну вот и все, - объявило оно.
   Удовлетворенно  понаблюдав   некоторое   время,   он   вновь   чем-то
обеспокоился.
   - Не могу понять, что можно делать с этим, -  сознался  он,  указывая
длинными пальцами  на  треугольный  кусочек  шерсти  в  том  месте,  где
сходились обнаженные ляжки Мари-Шатт. - Ни с тем, что находится внутри!
   Взгляд Мари-Шатт жадно скользил по формам этого близнеца, только  что
дарованного  ей,  сравнивал  их  со  своими  и   находил   в   удвоенной
загадочности что-то необыкновенное.
   Ее двойник одновременно с ней испытывал волнение, которое  ему  могло
облегчить,  так  она  по  крайней  мере  надеялась,   понимание   своего
существования и преимуществ своего тела.
   Его  руки,  только  что  созданные,  потянулись  к  рукам  натурщицы.
Коснулись их, погладили друг друга, сцепились пальцами.
   Эта игра продолжалась, и участники ее не пытались остановиться. Потом
к игре подключились их губы. Их рты сблизились,  опробовали  тепло  друг
друга. Затем их щеки нежно стали тереться одна о другую.
   Потом руки их разжались. Они теснее прижались обнаженными телами. Они
проникали друг в друга, открывая все новые и новые тайны.
   Они как-то всхлипывали,  удовлетворенно  вздыхали  и  вскрикивали  от
удовольствия. И это было удивительным языком в общении их тел.
   Когда они полностью  познали  новизну  желаний,  жительница  Земли  и
дианиец отправились, чтобы сообщить  эту  счастливую  новость  остальной
планете.
   На Диане Первая любовь родилась в результате встречи двух  тел,  одно
из которых было создано по подобию с пришелицей. С  этого  момента  тело
Мари-Шатт воспроизводилось  повсюду.  Она  сама  занималась  любовью  со
многими своими двойниками,  и  казалось,  что  она  никогда  не  устанет
находить в них свою чувственность и свою  красоту,  в  которые  она  все
больше и больше влюблялась.
   История   планеты   была   в   дальнейшем   отмечена   необходимостью
удовольствия, которое два  подобных  создания  испытывали,  лаская  друг
друга. Полная схожесть стала таким образом идеалом счастливой любви.
   Любить друг друга означало пытаться походить друг на друга как  можно
больше. Полная схожесть порождала любовь идеальную. Среди  объятий  рук,
полностью подобных своим, любовники познали нескончаемую радость любви.
   Можно было любить только подобных  себе:  любое  отличие  становилось
препятствием  для  любви.  Всякий  раз,  когда  какое-нибудь   печальное
существо не могло  ответить  на  верность  своего  любовника,  их  связь
считалась неудавшейся; следовательно, и там любовь знала разочарования и
потери.
   Но зато на этой планете, в  отличие  от  Земли,  никто  не  испытывал
сомнений по поводу истинных целей природы. Там никто не сомневался,  что
тело предназначено только для удовольствия, а не  для  чего-то  другого.
Для работы и для продолжения рода давно уже были найдены другие системы,
которые не предусматривали участие телесных органов.
   Итак, на какое-то время Мари-Шатт населила просторы Ателье Скульптора
своим изображением, многократно размноженным. Однако настал день,  когда
дианийцы посчитали скучным это однообразие. Не  меняя  своего  понимания
счастья, они попытались внести разнообразие в свои фигуры-близнецы.
   Чтобы  воплотить  в  жизнь  свои  мечты,   они   создавали   светлые,
каштановые, рыжие, зеленые, голубые, серые волосы, заплетали их  в  виде
колосьев, спиралей, призм, лестниц. Их глаза пылали настоящим  пламенем,
которое освещало любовников светом, неизвестным  на  Земле.  Специальные
фильтры на губах придавали поцелуям большую притягательность.  Некоторые
дианийцы создали  конические  груди,  соски  которых  в  зависимости  от
фантазии создателей могли излучать необыкновенное сладострастие.
   Половой орган создавали в  виде  меняющегося  углубления,  спиральных
пещер, кратеров, расщелин, которые по форме напоминали звезды, рты (куда
любовник погружал свой язык), раны (откуда пил кровь). Однако даже те из
дианийцев, кто обладал богатым воображением,  не  смогли  придать  этому
половому органу более удовлетворительную эстетическую  и  функциональную
форму, чем та, которую явила им Мари-Шатт.
   И все в конце концов решили, что в половом  органе  лучше  ничего  не
менять. И тела, которые создавались вновь, все  как  одно  имели  те  же
длинные сексуальные ноги, тот же лобок, то же влагалище, тот же  клитор,
то есть они всегда были ярко выраженными женскими органами.
   Таким  образом,  благодаря  появлению  на  Диане  Мари-Шатт,   жители
планеты, не имевшие  до  этого  половых  органов,  научились  заниматься
любовью так, как это делают между  собой  женщины  Земли,  не  испытывая
никаких сомнений по поводу того, что могут существовать  другие  способы
любви.
 
ЛЮБОВЬ
 
I
 
   Мариза ждет всегда с нетерпением окончания уроков:  ее  мысли  витают
уже далеко от класса. Она думает о двух сестрах, в которых влюблена.
   Когда она встретится с ними в парке, она, конечно же, подавит в  себе
желание броситься к ним, утопить свои щеки в их длинных волосах.  Однако
ее глаза  будут  метать  молнии,  и  две  девочки,  которые  моложе  ее,
засмеются одновременно, счастливые тем, что их так любят.
   Школа, возвышающаяся над  озером,  похожа  на  крепость.  Вероника  и
Валери занимают комнату на последнем этаже в одной из боковых башен.  Их
окно - единственное, которое обращено к  небольшому  холму,  окруженному
высокой стеной и поросшему деревьями. Там, вдали, перед ними  распахнуто
окно. За ним днем ничего не видно,  но  ночью  время  от  времени  можно
увидеть свет лампы.
   Тогда  две  сестры  устанавливают  на  стальной  подставке  небольшой
телескоп, подаренный им родителями,  чтобы  они  могли  изучать  звезды.
Направляют его на освещенный прямоугольник окна. С опытом,  который  они
приобрели, им не составляет труда сфокусировать  телескоп.  По  очереди,
удобно расположившись, они могут видеть ванную комнату.
   Женщина, которая там находится, не подозревает, что  за  ней  следят.
Она считает, что ее никто не может видеть за этими цветущими деревьями.
   Аллея пустынна. Мариза прижимает свои губы к свежему ротику Вероники,
лижет податливый кончик ее языка. Все ее тело  приходит  в  возбуждение,
требует большего. Но шаги и голоса приближаются: она  теперь  не  сможет
поцеловать Валери так же, как ее сестру. Ее пугает, что  она  не  сможет
приласкать сразу обеих сестер.
   - Вчера она была совершенно голой. И долго оставалась перед зеркалом.
Мы ее очень хорошо видели, - говорит Вероника.
   - Что она делала на этот раз? - спрашивает Мариза.
   - Только смотрела на себя, - рассказывает  Валери.  -  Она  настолько
красива! Груди ее становятся все больше и больше.
   - Жаль, они были как раз нужных  размеров,  -  восклицает  огорченная
Мариза, которая, однако, никогда их не видела.
   -Чуть более округлые - еще лучше, - возмущается Вероника. - Не бойся,
они не обвисают. Наоборот. Соски остались маленькими, как и раньше.
   - Она никогда не должна загорать, - вступает в разговор сестра. -  Ее
кожа имеет одинаковый цвет повсюду. Она  не  слишком  белая,  совсем  не
белая. Просто восхитительная.
   -Знаешь,  -  восторженно  говорит  Вероника,  -   папа   достал   нам
сверхчувствительный объектив, какой мы у него просили. Теперь мы  сможем
увидеть любое пятнышко на ее теле.
   - Надеюсь, что сегодня вечером она  сделает  что-нибудь,  -  вздыхает
Мариза.
   Так как она ученица другой школы, ей  не  разрешается  подниматься  в
комнату сестер: правила школы очень строги. Но, с другой  стороны,  если
бы она смогла проскользнуть незамеченной в комнату сестер и провести там
ночь,  то  не  для  того,  чтобы  следить   за   незнакомкой:   испытать
удовольствие, лаская тела сестер, было бы единственной ее целью.
   Волосы на лобке имеют тот же цвет, что и  густые  волосы  на  голове.
Отблеск ламп делает их огненно-красными.
   - Это - равносторонний треугольник,  -  демонстрирует  свои  познания
Валери. - Каждая сторона имеет ровно двенадцать сантиметров.
   - Дай мне еще посмотреть,  -  требует  Вероника,  отталкивая  сестру,
чтобы завладеть телескопом. - О, она взвешивает на руках свои груди.
   Наблюдающая на минуту замолкает, вызывая нетерпение у  своей  сестры.
Когда Вероника снова начинает говорить, голос у нее меняется:
   - Руки ее нежно опускаются к бедрам. Она все время смотрит в зеркало,
не отрывая взгляда от своего тела. Теперь  пальцы  скользят  по  ляжкам.
Поднимаются вверх. Теперь они  на  животе.  На  груди.  Остановились  на
грудях.
   - Дай мне! - требует Валери.
   Младшая сестра уступает ей место.
   - Что она делает?
   - Держит груди. Кажется, она их  сжимает.  Да,  сжимает  и  поднимает
голову. Она счастлива. Она все время их сжимает.  Запрокидывает  голову.
Улыбается. Вот. Оставила одну  из  грудей.  Продолжает  сжимать  другую.
Свободная рука гладит живот. Спускается еще ниже. Рука исчезает между ее
ног.
   - Хочу посмотреть.
   - Подожди. Вот. Подожди... подожди...
   Обе замолкают. Надолго замолкают. Потом Валери объявляет:
   -  Она  закричала.  Я  видела,  как  открылся  ее  рот.  Она   издала
продолжительный крик. Кончила.
   Она целует сестру в щеку, быстро снимает через голову ночную  рубашку
и голой проскальзывает под простынь.
   Вероника взглянула последний раз в телескоп, затем тоже  разделась  и
легла ничком на кровать напротив старшей сестры.  Мариза  с  нетерпением
ждет встречи с сестрами.
   - Я люблю их, - вздыхает она. - Могла бы  любить  их  всегда.  У  нас
впереди еще столько лет, которые мы можем провести вместе. И до  каникул
еще далеко...
   Ей едва исполнилось четырнадцать лет. Веронике - двенадцать. Валери -
тринадцать.
 
II
   Однажды  утром  сестры  отвергли   ласки   своей   поклонницы.   Хотя
возможность была подходящая, а  убежище  надежное.  Мариза  готова  была
кричать.
   Эта явная и неожиданная холодность была для нее как удар ножа.
   - Что случилось? - взмолилась она со слезами на глазах. - Что  я  вам
сделала?
   Однако девочки ничего не захотели ей сказать. В последующие  дни  они
ее  всячески  избегали.  Каждый  раз,  когда  Маризе  все  же  удавалось
оказаться наедине с ними, они не отвечали на ее вопросы, лишая ее  также
доверительных рассказов о поведении женщины в окне.
   - Все время темно?
   -Да.
   Валери снова легла.  Ночная  рубашка  раздражала  ее  под  простыней,
однако у нее не было желания снять ее.
   Тут же поднялась  сестра  и  заняла  свое  -место  на  наблюдательном
пункте. Она долго  оставалась  здесь,  опершись  руками  на  подоконник.
Прошло четверть часа, полчаса, прежде чем она воскликнула:
   - А, вот!
   Окно вдали зажглось. Девочка приставила глаз к  телескопу.  Некоторое
время она молчала.
   - Ну, что там? - нетерпеливо спросила сестра, лежавшая на кровати.
   - Он - там, - пробормотала Вероника глухим от огорчения голосом.
   Сестры раскрыли Маризе  причину  своего  недовольства  только  тогда,
когда потеряли всякую надежду на то, что она от них отстанет.  -  Теперь
какой-то мужчина ходит каждый вечер с  ней  в  ванную  комнату.  Нам  не
удается больше увидеть ее одну. Все кончено.
   Мариза захотела узнать больше. Как выглядел этот мужчина? Что  делал?
Сестры устало пожали плечами. То, что делал мужчина, не вызывало  у  них
никакого интереса:
   - Они занимаются любовью в ванне. Или на ковре. Или стоя.  Они  могли
бы этим заняться в спальне! - воскликнули в отчаянии сестры.
   Мариза молчала, сознавая несчастье, которое ее постигло.
 
III
 
   Теперь после уроков Мариза больше не тратила времени на  болтовню  во
дворце: зачем это ей, если ее маленькие подруги не позволят ей  затащить
себя в густые кусты гортензии, расстегнуть кофточки и  спустить  трусики
на свои спортивные ножки?
   Поэтому  она  уходила,  лишенная  (и  за  что  такое  наказание?)  их
сандаловых грудей, таких упругих и таких сладких под ее языком. Ее  губы
стали сухими, лишившись прикосновения к их губам. И ее собственные ласки
- она это знала - не смогут удовлетворить по ночам ожидания ее  полового
органа теперь, когда ее пальцы не могли сохранять в себе тепло их тел.
   Желание, которое  она  испытывала  к  предметам  своего  безнадежного
обожания, не могло, однако, лишить ее сил. Наоборот, укрепляло ее волю и
придавало ей силы в тот момент, когда она спешно направилась к холму.
   В этот вечер она снова остановилась перед домом, где, как она узнала,
жила одинокая молодая женщина  с  рыжими  волосами,  которая,  возможно,
работала в городе секретаршей (это  была  элегантная  и,  как  казалось,
спокойная  и  рассудительная  женщина)  или  учительницей,   что   более
вероятно, так как ее продолжительное отсутствие . неизменно совпадало со
школьными каникулами.
   Маризу позабавила  мысль,  что  ее  более  юные  подруги  могли  быть
ученицами незнакомки, которая их так очаровывала, пока оставалась одна.
   Не была ли бы она еще более любима, если бы, искушая их своей наготой
по ночам, днем раскрывала бы  им  секреты  эллипсов  и  цифр,  давая  им
возможность вспомнить о своих освещенных лунным светом грудях  и  животе
под строгой одеждой?
   И вот теперь какой-то чужак,  завладевший  вниманием  женщины,  лишал
Маризу удовольствия встречаться с юными подругами.
   Но нет! Мариза никогда и никому не позволит лишить ее того, чего  она
желала больше всего. Она возвратит назад счастливые дни, чего бы ей  это
ни стоило.
   И одним из первых необходимых и решительных действий было  освободить
Красавицу из когтей своего похитителя.
   Она его так и не увидела, хотя  оставалась  следить  за  дверью  дома
столько, сколько было возможно.
   Не  увидела  она  и  ту,  которую  про  себя  называла  "их  школьной
учительницей". Значит, та не соблюдала больше установленные часы  своего
возвращения домой, о чем Маризе поведали цветочница, продавщица газет  и
пластинок, мороженщица,  а  также  продавщица  спортивного  магазина,  к
которой  она  обратилась  с  невинным  видом,  чтобы   продолжить   свое
расследование.
   Девушка решительно оставила свой  наблюдательный  пункт  за  витриной
кондитерской. Такой метод, решила она,  не  даст  никаких  положительных
результатов:  конечно  же,  не  средь  бела  дня  она  могла   застукать
интересующую ее парочку.
   Назавтра она уговорила мать отпустить ее на последний сеанс в кино  с
подругой. Едва выйдя из дома,  она  оставила  подругу  и  направилась  в
сторону холма.
   Пробираясь  по  темной  улице,  Мариза  испытывала  некоторый  страх.
Однако, избежав неприятных встреч, она добралась до квартала, который ее
интересовал. Магазины, которые она знала, были закрыты.  Где  она  могла
устроиться, чтобы ждать? Нельзя же было вот так  стоять  и  ждать  перед
домом! Ее мог кто-нибудь заметить, и история закончилась бы печально.
   Отчаяние охватило ее: она ввязалась в дело, которое явно было выше ее
возможностей, поэтому стоило все бросить. Но в таком случае ей  пришлось
бы навсегда отказаться от своей единственной любви!
   В отчаянии она потеряла  счет  времени.  Прохожие  с  любопытством  и
неодобрением смотрели на нее.
   Но вдруг судьба улыбнулась ей. Из переулка перед ней вышла пара.
   Быстрым взглядом  Мариза  заметила  густую  рыжую  копну  волос.  Что
касается   мужчины,   то   он   был   темноволосый,   среднего    роста,
тридцати-тридцати пяти лет. На нем были очки  в  массивной  оправе  -  в
американском стиле. Других особых примет не было.
   Мариза посмотрела на  него  таким  проницательным  взглядом,  что  он
недоуменно  остановился,  будто  загипнотизированный.  Но  тут  же  едва
заметно встряхнулся, улыбнулся, вежливо наклонил голову и, взяв спутницу
под руку, стал переходить улицу.  Девушка  спешно  попыталась  осмыслить
увиденное.
   "Я уже видела  его  где-то.  Но  где?  И  он  вроде  бы  меня  узнал.
Обязательно нужно вспомнить, где я его видела. Чтобы  знать,  как  найти
его".
   Следующие недели, были очень трудными для Маризы. В классе  ее  часто
ругали за невнимательность и плохо сделанные домашние задания. Мать,  со
своей стороны, тревожилась, видя ее  постоянно  задумчивой  и  о  чем-то
мечтающей. Мариза могла часами сидеть над книгой, так  и  не  перевернув
страницу. Все попытки отругать, утешить или отвлечь  ее  ни  к  чему  не
приводили.
   Однажды в полдень мать предложила ей  пойти  с  ней  и  выбрать  цвет
машины, которую она решила купить. Как только они вошли в  магазин,  где
продавались автомобили этой марки, Маризу будто ударило током. Со  своей
стороны, служащий,  который  ими  занимался,  выказывал  явные  признаки
интереса.
   Мариза  теперь  вспомнила  его:  продавец,  который  убедил  ее  мать
приобрести новый автомобиль на последнем автосалоне. И он был любовником
молодой женщины с рыжими волосами.
   Неож




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1094 сек.