Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Научно-фантастическая литература

1858 г.

Скачать 1858 г.

      В отличие от большинства агентов Патруля, Герберт Ганц сохранил связь
со своим временем. Завербованный в зрелом возрасте,  убежденный  холостяк,
он удивил меня тем, что ему  нравилось  быть  "господином  профессором"  в
Берлинском университете Фридриха-Вильгельма. Как правило,  он  возвращался
из очередной командировки минут через пять  после  того,  как  исчезал,  и
снова обретал слегка,  быть  может,  напыщенный  ученый  вид.  Поэтому  он
предпочитал  отправляться  в  будущее  с  его   прекрасно   оборудованными
станциями и крайне редко посещал эпоху варварства, которую, тем не  менее,
изучал.
     - Она не подходит для мирного старика вроде меня, - ответил он, когда
я поинтересовался как-то о причинах подобного отношения. - Равно как  и  я
для  нее.  Я  выставлю  себя  на  посмешище,  заслужу  презрение,   вызову
подозрение; может статься,  меня  даже  убьют.  Нет,  мое  дело  -  наука:
организация, анализ,  выдвижение  гипотез.  Я  наслаждаюсь  жизнью  в  том
времени, которое меня устраивает. К сожалению, моему  покою  скоро  придет
конец. Разумеется, прежде чем западная  цивилизация  всерьез  приступит  к
самоуничтожению,  я  приму  необходимые  меры  и   симулирую   собственную
смерть... Что потом? Кто знает? Быть может, начну  все  сначала  в  другом
месте, например в постнаполеоновском Бонне или Гейдельберге.
     Он считал своей обязанностью радушно принимать оперативников, если те
являлись, так сказать, лично. Уже в пятый раз за время  нашего  знакомства
он потчевал меня поистине раблезианским обедом, за которым последовали сон
и прогулка по Унтер-ден-Линден. В дом Ганца мы вернулись к вечеру. Деревья
источали сладкий аромат, по мостовой цокали копыта запряженных  в  экипажи
лошадей,  мужчины,  приподнимая  цилиндры,  раскланивались  со  встречными
дамами, из садика, где цвели розы, доносилось  пение  соловья.  Иногда  по
дороге нам попадались прусские офицеры в мундирах: будущего они на  плечах
пока не несли.
     Профессорский особняк был довольно просторным, хотя множество книг  и
антикварных  вещиц  создавало  ощущение  тесноты.  Ганц  провел   меня   в
библиотеку и позвонил, вызывая служанку. На той было черное платье,  белый
фартук и крахмальная наколка.
     - Принесите нам кофе с пирожными, - распорядился он. - Да,  захватите
еще бутылку коньяка и бокалы. Никто не должен нас беспокоить.
     Служанка вышла, а Ганц чинно уселся на софу.
     - Эмма - хорошая девушка,  -  заметил  он,  протирая  пенсне.  Медики
Патруля в два счета ликвидировали бы его близорукость, однако он отказался
от операции, заявив, что не желает  объяснять  всем  и  каждому,  как  ему
удалось исправить зрение. - Она  из  бедной  крестьянской  семьи.  Знаете,
плодятся они быстро, но жизнь так к  ним  сурова!  Я  заинтересовался  ею,
разумеется, с платонической точки зрения. Она  уволится  в  ближайшие  три
года, ибо выйдет замуж за  приятного  молодого  человека.  Я,  в  качестве
свадебного подарка, обеспечу ее скромным приданым и буду крестным отцом ее
первенца, - красноватое лицо профессора помрачнело. - Она  умрет  в  сорок
один год от туберкулеза. - Он погладил ладонью  лысину.  -  Мне  разрешено
лишь немного облегчить ее страдания. Мы, патрульные, не вправе придаваться
скорби, тем более - заранее. Я приберегу жалось и чувство  вины  для  моих
несчастных друзей и коллег братьев Гримм. Жизнь же Эммы куда светлее,  чем
у миллионов других людей.
     Я промолчал. Мне прямо-таки не терпелось - раз никто нам не  помешает
- приняться за настройку аппарата, который привез с  собой.  В  Берлине  я
выдавал  себя  за  английского  ученого,  поскольку  был  не  в  состоянии
справиться с акцентом, а американца засыпали бы вопросами о краснокожих  и
о рабстве.
     Ну так вот, будучи с Тарасмундом у визиготов, я встретился с Ульфилой
и записал нашу встречу, как и все остальное, что представляло интерес  для
профессионала.  Естественно,  Ганцу  захочется  посмотреть   на   главного
константинопольского миссионера, апостола готов, чей перевод Библии был до
недавних пор единственным источником сведений о готском языке.
     С появлением голограммы обстановка  комнаты  -  подсвечники,  книжные
шкафы, современная для той эпохи мебель в стиле ампир,  бюсты,  гравюры  и
картины в рамах, обои с  китайским  рисунком,  темно-бордовые  портьеры  -
словно исчезла, превратилась в мрак вокруг костра. Я перестал быть  собой,
ибо глядел на самого себя, то бишь на  Скитальца.  Крошечное  записывающее
устройство действовало  на  молекулярном  уровне,  оно  впитывало  в  себя
окружающее.  Мой  рекордер  помещался  в  наконечнике  копья,  которое   я
прислонил  к  дереву.  Желая  побеседовать   с   Ульфилой,   скажем   так,
неофициально, я решил перехватить его  на  пути  через  римскую  провинцию
Дакию, которая в мои дни стала называться Румынией. Поклявшись друг  другу
в том, что не имеют враждебных намерений, мои  остготы  и  его  византийцы
разбили лагерь и разделили друг с другом ужин.
     Мы расположились на  лесной  поляне.  Дым  от  костров  поднимался  к
верхушкам деревьев и заволакивал звезды.  Где-то  поблизости  ухала  сова.
Ночь была теплой, но на траве уже выступила холодная роса. Люди,  скрестив
ноги, сидели у огня; стояли  только  мы  с  Ульфилой.  Он,  как  видно,  в
подвижническом рвении не считал нужным садиться, а  я  не  мог  допустить,
чтобы он хоть в чем-то превзошел меня в глазах воинов. Те  поглядывали  на
нас, прислушивались,  исподволь  крестились  или  делали  в  воздухе  знак
Топора.
     Ульфила - вернее, Вульфила - был мал ростом,  но  коренаст,  мясистый
нос выдавал в нем каппадокийца. Его  родители  были  захвачены  готами  во
время  набега  264  года.  По  договору  от  332  года  он  отправился   в
Константинополь - как заложник и как посланник. Оттуда  он  возвратился  к
визиготам уже в качестве миссионера. Вера, которую он  проповедовал,  была
не та, что получила одобрение Никейского  Собора;  нет,  Ульфила  держался
суровой доктрины Ария, которую Собор заклеймил  как  еретическую.  Тем  не
менее он был одним из провозвестников христианского завтра.
     - Как можно просто рассказывать о своих странствиях? - проговорил он.
-  Как  можно  забывать  о  вере?  -  Голос  его  был  негромким  и  будто
отстраненным, но взгляд словно норовил проникнуть мне  в  душу.  -  Ты  не
обычный человек, Карл. Это я вижу и по тебе, и по глазам тех, кто  следует
за тобой. Не обижайся, однако я не ведаю, человек ли ты.
     - Я не злой дух, - отозвался я.
     Неужели это и вправду я - высокий, худой, закутанный в  плащ,  седой,
обреченный на знание будущего?  В  ночь  полторы  тысячи  лет  спустя  мне
показалось, будто там - не я, а кто-то  еще,  может  статься,  сам  Водан,
вечный бродяга, лишенный пристанища.
     - Тогда ты  не  побоишься  поспорить  со  мной,  -  пылко  воскликнул
Ульфила.
     - Ради чего, священник? Тебе известно, что готы  не  почитают  Книгу.
Они могут и приносят жертвы Христу в его землях, а ты, находясь  на  земле
Тиваса, ни разу не поклонился нашему богу.
     - Верно, ибо Господь запретил нам  искать  иных  богов,  кроме  себя.
Следует почитать лишь  Бога-Отца,  потому  что  Христос,  хотя  он  и  Сын
Божий... - Ульфила пустился проповедовать.
     Его никак нельзя было отнести к пустословам. Он  говорил  спокойно  и
разумно, порой даже шутил, без малейшего сомнения  обращался  к  языческим
образам, излагал свои мысли толково  и  убедительно.  Мои  люди  задумчиво
внимали ему.
     Арианство лучше подходило под их обычаи и нравы,  чем  католицизм,  о
котором они, впрочем, не имели никакого  понятия.  Оно  будет  той  формой
христианства,  какую  в  конце  концов  примут  все   готы,   из-за   чего
впоследствии возникнет немало трудностей.
     Похоже, я выглядел бледновато. Но с другой стороны, каково  мне  было
защищать язычество, в которое я не верил и которое, как я знал, постепенно
отмирало? Если следовать логике, то по той же причине я не мог защищать  и
Христа.
     Я из 1858 года поискал взглядом  Тарасмунда.  В  его  лице  явственно
проступали милые черты Йорит...
     - А  как  идут  литературные  исследования?  -  спросил  Ганц,  когда
изображение погасло.
     - Неплохо, - ответил я. - Нашел новые стихотворения со  строками,  из
которых, по всей  видимости,  родились  строфы  "Видсида"  и  "Вальтхере".
Говоря конкретнее, с той битвы на берегу Днепра...  -  проглотив  комок  в
горле, я извлек свои записи и продолжил рассказ.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0985 сек.