Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Мемуары

Л.Андреев. Феномен Рембо

Скачать Л.Андреев. Феномен Рембо

     Феноменальный,   по   определению   словаря,-  исключительный,  редкий,
необычный.  Все эти определения, само собой разумеется, относимы к искусству
вообще,  все они выделяют специфику этого рода духовной деятельности. Однако
относительно  Рембо  слова  "исключительный,  редкий, необычный" наполняются
дополнительным  содержанием,  имеющим в виду то нечто из ряда вон выходящее,
что  предстало в облике и в жизни, в творчестве и в посмертной судьбе Рембо,
"загадочного"  Рембо,  по общему мнению, его многочисленных исследователей и
интерпретаторов.
     Артюр  Рембо  родился  20 октября 1854 года - умер 10 ноября 1891 года,
тридцати  семи лет. В ранней смерти поэта ничего необычного нет. Однако поэт
Рембо  умер  задолго  до  ноября  1891 года, а в этом уж есть нечто поистине
необычное:  последнее, как можно предполагать, произведение - "Пора в аду" -
было   завершено  летом  1873  года,  когда  Рембо  было  девятнадцать  лет.
Следовательно,  Артюр  Рембо,  поэт  по  призванию,  сумел  18  лет прожить,
исключив поэзию из своей жизни совершенно!
     Писать  прозой,  а  затем  стихами  Рембо  начал,  когда  ему  было лет
семь-восемь.  Это  тоже  можно  считать достаточно редким явлением. Особенно
если  учесть еще более важное обстоятельство: у Рембо-поэта не было детства,
не  было  юности.  Рембо-подросток  поражал своей необычайной, феноменальной
зрелостью.
     Родился   Рембо   в  Шарлевиле,  небольшом  городишке  в  Арденнах,  на
северо-востоке  Франции,  совсем  неподалеку  от  Бельгии.  Отец  Артюра был
офицером,   покинувшим   жену   и   четырех  малолетних  детей,  мать  -  из
состоятельной крестьянской семьи.
     Школьное  образование он получил там же, в Шарлевиле. Тотчас обратил на
себя  внимание  учителей  своей  исключительной одаренностью; учеником Артюр
Рембо  был  выдающимся.  Вскоре  обнаружилось  в его поведении то, что могло
оказаться  странностями.  В  августе 1870 года (ему не было шестнадцати лет)
он  покинул  Шарлевиль,  добрался  до  Парижа, где его задержала полиция как
лицо  "бездомное  и  лишенное средств к существованию". Месяца через полтора
Рембо  направился  в  Бельгию; в Шарлеруа он пытался заняться журналистикой,
наведывался  в  Брюссель.  С  помощью  полиции  мать вернула блудного сына к
родному  очагу.  В конце февраля строптивый юноша снова оставляет Шарлевиль,
блуждает  по  Парижу;  на  этот  раз сам пешком (денег не было) возвращается
домой в начале марта.
     Вся  недолгая  жизнь Рембо, его странный образ жизни уже определились в
этой  мальчишеской  непоседливости - всегда, до самой своей смерти, он будет
устремлен  куда-то,  к  чему-то,  будет  непрестанно  перемещаться,  чего-то
искать.  Можно  сказать,  что  есть  прямая  аналогия  между образом жизни и
образом  мыслей  Рембо,  его  поэтическим  мышлением,  пафосом  которого был
поиск, обновление, непрестанное движение.
     Драма  жизни  Рембо  стала драмой его поэтического творчества. Рембо не
сочинял,  не  упражнялся  в версификации за письменным столом. Он с поистине
необычайным  напряжением, всем существом своим, мужественно, последовательно
переживал  некую внутреннюю драму, реализовавшуюся в драматизме его поэзии -
и его судьбы.
     Смысл  этой  личной  драмы в немалой степени приоткрывается в последнем
из,  так сказать, первой серии его бегств. Вместе с тем в нем приоткрывается
и  общий  ее  смысл,  определяется  связь  поведения  Рембо,  его  словно бы
"странных"  поступков  -  с  эпохой, с тем моментом истории Франции, который
отразился в судьбе поэта.
     В  Париже - Коммуна. Рембо с энтузиазмом принимает восстание парижского
пролетариата.  Может быть, он даже отправляется туда, где шли бои, возможно,
принимает  в  них  участие  - все это, правда, лишь предположения, поскольку
доказательств  пребывания Рембо в Париже во время восстания нет. Но это и не
столь  важно:  "Юный Рембо не нуждался в том, чтобы присоединяться к Коммуне
-  она  была  в  нем  самом".  И,  уж  во  всяком  случае,  нет  сомнений  в
справедливости  определения,  которое  давал  Рембо более чем хорошо знавший
его  Верлен,- "разгневанный ребенок". Совершенно как "оглянувшиеся во гневе"
молодые  люди  50  -  60-х годов ХХ века! Не удивительно - Рембо побуждает к
постоянному  соотнесению  с  тем,  что было в литературе лет через сто после
его  прихода  и  ухода.  Известны  признания  Рембо  (в  письме его любимому
учителю  и  другу  Изамбару): "Я погибаю, я гнию в мире пошлом, злом, сером.
Что  вы  от меня хотите, я упорствую в своем обожании свободной свободы... Я
хотел бы бежать вновь и вновь...".
     Некоторые  биографы  Рембо указывали как на первопричину на мать поэта.
Действительно,  суровая  и властная, она словно воплощала авторитарный режим
Империи,   и  от  нее-то  спасался  бегством  неуживчивый  школьник,  с  нею
сражался.  Сомневаться  в  роли,  которую  мать  сыграла  в  судьбе Рембо, в
формировании  его  характера,  в  развитии  его  свободолюбия и отвращения к
буржуазному  семейному  укладу,  невозможно. Однако семейным конфликтом дело
не исчерпывалось.
     Навязчивая  потребность в перемене мест приобретает значение неприятия,
бунта  -  сначала, конечно, смутного, неопределенного, литературного", затем
уточнившегося  с  приходом  Коммуны. Таким образом, хотя бы в какой-то мере,
появляется  возможность  понять  и объяснить феномен Рембо, выйдя за пределы
его внутреннего мира.
     Краткая  поэтическая  деятельность  Рембо  целиком пришлась на поистине
эпохальный  момент,  на  историческую  границу.  Рембо  был  преждевременным
ребенком  двадцатого  столетия.  Впрочем, это не совсем точно, ибо двадцатый
век  по своему историческому смыслу зачинался именно тогда, в эпоху Рембо, в
эпоху  пролетарской  Коммуны.  Уже  тогда предчувствовалось, что - как позже
скажет  Верхарн  -  "все  сдвинулось,  горизонты  в  пути".  А  кому, как не
обыкновенно  одаренному  поэту,  дано  было  ощутить,  предвидеть,  что "все
сдвинется"?!
     Как   известно,  коренные  перемены,  революционные  эпохи  необычайным
образом  ускоряют  развитие не только общества, но и отдельной личности - не
случайно  в  такие  времена на передний план выдвигаются молодые люди. Артюр
Рембо  был таким молодым человеком. Франция на рубеже 60-70-х годов пережила
большие  потрясения  -  франко-прусская  война,  буржуазная революция в 1870
году,  Коммуна  -  в 1871-м. В 60-е годы Франция шла к этим потрясениям, они
созревали,  возбуждая ощущение неизбежности перемен. Это была среда, которая
питала  Рембо,  снабжала  его  могучими импульсами, поощряла и провоцировала
его  непоседливость,  нетерпеливость,  нетерпимость.  То  впечатление  силы,
которое  Рембо  оставляет,  не  кажется  свойством  одного, данного, пусть и
необыкновенного,  человека  -  ее  источники  где-то  вне личности, в чертах
национального   сознания,   в  вековой  традиции  французского  радикализма,
оппозиционности, революционности.
     Коммуна  провела  резкую  черту  на  кратком  пути  Рембо. Прежде всего
потому,   что   Коммуна  помогла  ему  в  том,  что  он  безуспешно  пытался
осуществить  своими  мальчишескими  побегами  - вырвать корни, уйти. Уйти из
прошлого,  из  буржуазного  Шарлевиля - "мой родной город выделяется крайним
идиотизмом  среди  маленьких  провинциальных городков" - значит расстаться с
"идиотизмом"  буржуазного,  "нормального"  существования,  с  образом  жизни
буржуа, который стал невыносим для бунтаря Рембо.
     Первоначально  протест  Рембо был романтическим, из романтизма выходила
и  его  лирика.  Да  из  чего  иного  мог выйти французский поэт, начинавший
писать  в  60-е  годы?! Позиции романтизма в поэзии казались прочными, царил
Гюго,    его    прижизненное    величие    олицетворяло   собой   авторитет,
жизнеспособность  романтического  искусства.  В мае 1870 года Рембо направил
письмо  Теодору де Банвилю, виднейшему поэту-парнасцу. Рембо признался ему в
любви  ("я  люблю  всех парнасцев"), заявил о своем желании стать парнасцем.
Из  этого  письма следует, что Парнас олицетворял тогда для Рембо поэзию как
таковую.   Но   олицетворял  поэзию  постольку,  поскольку  его  приверженцы
казались  ему  романтиками: "истинный поэт - истинный романтик" для Рембо, и
парнасец Банвиль был в его восприятии романтиком.
     Рембо  быстро  взрослел  в  своих литературных пристрастиях. Богатейшая
традиция  романтизма  помогла  возмужанию  Рембо,  воспитанию его чувств. Он
тотчас  же  ощутил  многообразие, динамику романтизма и в немыслимо короткий
срок   словно   бы   повторил  его  путь  в  своем  собственном  поэтическом
эксперименте,  в  первой  его  фазе,  которая  занимает  полтора года - от 2
января  1870  года, даты первого опубликованного стихотворения Рембо, до мая
1871  года, то есть до поражения Коммуны, до заявления Рембо о его намерении
стать  "ясновидцем".  Этапы  внутри  даже этого периода помечены обычным для
Рембо,  хотя  и совершенно необычным для истории поэзии, желанием избавиться
от  того, что им самим создано, как от обременительной и совершенно ненужной
обузы.
     Одно   из  проявлений  феноменальной  зрелости  Рембо  -  его  поистине
удивительная   самокритичность,   которая   обнаружилась,   можно   сказать,
одновременно  с  проявлением  в  нем  способности к поэтическому творчеству.
Рассуждения  об  агрессивности Рембо - общее место. Он был агрессивен прежде
всего  по  отношению  к  самому себе, по отношению к своему призванию. Рембо
шел   от   самоотрицания   к   самоотрицанию,  его  развитие  сопровождалось
нескрываемым,  нетерпеливым  желанием  уничтожить, выбросить из жизни только
что  пройденный,  только что пережитый этап. Рембо словно уничтожал за собой
лестницу,  по  которой  поднимался  все  выше  и  выше - к своему последнему
поэтическому акту, к отрицанию поэзии.
     Такое   желание   впервые  появилось  у  Рембо,  когда  он  с  поистине
удивительным  упорством  пытался  покинуть  Шарлевиль  во  имя какой-то, ему
самому  неясной  цели.  К  осени  1870  года созрел перелом, и все, что было
написано  до  того  времени,  Рембо  пожелал  сжечь.  К  этому времени Рембо
написал  десяток  с  небольшим  стихотворений.  Зависимость от романтической
традиции  здесь  ощутимее  всего.  Точка  отправления  Рембо-поэта настолько
помечена  традицией,  что,  кажется,  не обещает стремительного движения, не
заключает   в   себе   никаких   к  тому  предпосылок.  Почти  все  написано
александрийским  стихом,  испокон веков воцарившимся во французской поэзии и
олицетворявшим устойчивость норм и правил "правильного" французского стиха.
     Комментаторы  поэзии  Рембо  разыскали  в начальной ее стадии множество
прямых  подражаний  другим  поэтам,  преимущественно  парнасцам. Однако даже
первое   стихотворение   Рембо,   "Сиротские   подарки",  вовсе  не  кажется
стихотворением  ученическим,  подростковым".  Как  во всем, что делал Рембо,
ощутима   уверенная   рука  и  в  данном  случае.  Содержание  стихотворения
определяется  важной для поэта темой детства, поскольку действительно многое
было   предопределено   в   судьбе   да   и  в  характере  Рембо  сплетением
взаимоотношений  в  "ячейке  общества",  в  семье  Рембо, которой руководила
мать,  а  не  блудный  отец, мать властная и суровая. "Солнце и плоть" также
предоставило  большой  материал  для  уличения Рембо в подражании. Тем самым
подтверждается   исключительная   эрудиция   школьника,  вскрывается  прямая
зависимость  начинающего поэта от литературной традиции. В этом произведении
зависимость  была  действительно чрезмерной, по-ученически очевидной. Но то,
что  ученик  предвещал  выдающегося  мастера,  можно  заметить  без  труда -
упражнение в версификации выполнено на пять с плюсом.
     Самое  приметное  стихотворение  первой, "литературной" фазы творчества
Рембо  (можно сказать, фазы до 16-летнего возраста!) - несомненно, "Кузнец".
Рембо  здесь  зависим  прежде  всего  от  Гюго,  не  только от романтической
поэтики,  но  и  от  прогрессивно-романтической  идеологии.  Следование Гюго
проясняло   и   уточняло  общественную  позицию  юного  поэта:  это  позиция
республиканца  и  демократа.  Революция  1789  -  1794  годов  оказалась тем
историческим  образцом,  на  который  проецировалось  свободолюбие Рембо. Он
писал: "Дантон, Сен-Жюст, Кутон, Робеспьер, молодые ждут вас".
     Столкновение  кузнеца  и  короля  воспринимается  в  своей исторической
закономерности,  в  социальной обусловленности - и в соотнесенности с эпохой
Артюра   Рембо,  со  временем  Второй  империи,  когда  идеи  народовластия,
республиканизма,  идеи  свободы  и  равенства  вновь  становились  лозунгами
поднимавшегося  антибонапартистского  движения, лозунгами шедшей к революции
Франции.
     Кузнец  -  образ  символический.  Условность его выявляется даже в том,
что,  обратившись  к  подлинному  эпизоду  революции,  Рембо заменил мясника
(ведь  на самом деле мясник напялил на короля красный колпак) на кузнеца, то
есть  на  освоенный  искусством  символический образ труда и силы. "Кузнец",
однако,  не  "Жерминаль".  Рембо не отыскал в современной ему эпохе реальной
аналогии   вполне   достоверному  мяснику  1792  года  или  же  романтически
условному   кузнецу   той   же   поры.   Самая   поэтому  отвлеченная  часть
стихотворения  -  заключительная,  где  кузнец  рассуждает  о  Будущем. Труд
выковывает  общество  свободное,  справедливое,  разумное,  но  это общество
утопическое,   представление   о   нем   заимствовано   Рембо  из  сочинений
социалистов-утопистов, из романтической литературы.
     Это  представление,  несомненно,  усугубляло критическое, отрицательное
отношение  Рембо  к  действительности, к буржуазной, бонапартистской Франции
1870  года.  В  июле,  когда  началась  франко-прусская война, Рембо написал
сонет,  посвященный  "погибшим  в  девяносто  втором  и девяносто третьем" -
солдатам  революции. Как и Кузнец, они воспеты Рембо, высоко подняты в своем
историческом   назначении,   даже   идеализированы,  -  и  противопоставлены
современной   буржуазии,   ее  крикливому  демагогическому  патриотизму,  ее
ничтожеству.  Великаны  и  карлики  -  так соотносится прошлое и настоящее в
романтическом миропонимании Рембо.
     При  переходе  к  следующей  фазе творчества резко меняются тон и стиль
поэзии  Рембо.  Патетика  уступает место сарказму - от достойного восхищения
прошлого  поэт переходит к недостойному настоящему. Образы величественного и
возвышенного   сменялись   образами   низменного,   образами  карикатурными.
Утвердились  жесткие,  резкие,  кричащие интонации. В стилистике стиха стало
проявляться   внутреннее  состояние  поэта,  его  мироощущение,  проявляться
непосредственно.
     Меняющаяся    манера    Рембо    первоначально   по-прежнему   питалась
художественной  традицией  - это и "Бал висельников", баллада в духе Франсуа
Вийона,  это  и  "вольные  сонеты" "Наказание Тартюфа", "Венера Анадиомена".
Видно,   что   этапы   пути   Рембо-поэта   измеряются   подчас  несколькими
стихотворениями.  С известным преувеличением можно сказать, что почти каждое
стихотворение  Рембо  - нечто вроде ступени его движения. Каждое - а это уже
явление  исключительное,  объяснимое  феноменальной  взрослостью  поэта, его
стремительной   динамикой,   его   готовностью   к  самоотречению.  В  "Бале
висельников"   отвратительное  еще  литературно,  условно,  символично,  это
пляска  зла,  олицетворенного  марионетками, ярмарочными плясунами. Тартюф -
тоже   литературен,   традиционен,   здесь   ярость   и  богохульство  поэта
конкретизированы  знаменитым образом, вызывающим недвусмысленные ассоциации.
Еще  важнее  то,  что  Рембо  не  дублирует литературный образец. Он создает
совершенно  самостоятельный  поэтический портрет святоши, целую лаконическую
сценку, в которой тип, социальное явление представлены наглядно и зримо.
     Какими   бы   ни   были  литературные  источники  "Венеры  Анадиомены",
мифологическое  обозначение  героини  служит лишь контрастной характеристике
данного,  вполне  земного  и  конкретного  явления. Можно предполагать, что,
перемещаясь  по всему спектру романтизма, Рембо увлекся Бодлером как фигурой
истинно  современной  для  тогдашнего  умонастроения Рембо. "Цветы зла" (Les
Fleurs  du  mal)  вспоминаются  при  чтении  "Венеры" Рембо. Безжалостность,
откровенность,   циничность  создателя  этого  стихотворения  поражают  -  и
кажутся совершенно невозможными для 15-летнего мальчишки!
     Литературщина?  Нет,  сколько  бы  ни  зависел Рембо от "больной музы",
воспетой   Бодлером,   от  "падали",  которая  была  поднята  им  до  уровня
поэтического   сюжета,   "Венера"   Рембо,  этот  "цветок  зла",  поэтически
приподнятое  низменное,  отвратительное  ("отвратительно прекрасна"),- новый
момент  в  развитии эстетики Рембо, очень важный момент. Дело, конечно, не в
публичной   женщине   во   всей   непривлекательности   ее  натуралистически
зафиксированных   "красот".   Дело   в  том  что  изживалось  "литературное"
представление  о  красоте  - вместе с идеалами, оставшимися в прошлом. Рембо
же  оказывался  лицом  к  лицу  с  реальностью. Он уже не мыслит метафорами,
образами   повешенных   или   даже   тартюфов   -   он   мыслит  категориями
натуралистически  достоверной,  откровенной  очевидности  "красот" сидящей в
старой ванне, очень убогой, очень дешевой проститутки.
     Рембо  стал  у  границы  неверия - жалкое, нелепое создание, означавшее
Женщину,  Красоту,  Любовь, символизирует это состояние поэта. Это и было то
состояние,  в котором Рембо неудержимо устремился из Шарлевиля, воплощавшего
для  него  общество,  порядок,  церковь, семью, все, что было отброшено, что
вызывало  безудержное отвращение. Рембо летом 1870 года, к осени, к поре его
бегств,  внезапно  предстал  поэтом-сатириком, поэтом, располагавшим большим
арсеналом  иронических,  саркастических,  гротескных  красок.  Появившаяся у
него  тогда  фривольная  тема  отмечена  атмосферой  иронии,  обволакивающей
живые,  жизненные  сценки  свиданий  и ухаживаний ("Первое свидание", "Ответ
Нины").  Позже Рембо оставался верен такой интерпретации темы любви-флирта в
цикле  очаровательных стихов, запечатлевших его осенние путешествия ("Сон на
зиму", "В "Зеленом кабаре", "Плутовка").
     Наконец,  в  поэзии Рембо появился Шарлевиль, без экивоков и метафор. К
лету  1870  года,  к  самому  кануну  побегов  из родного городка, относится
создание   стихотворения   "На   музыке".   Вспоминается  уже  не  Бодлер  -
вспоминается   Флобер,   его   "мир  цвета  плесени",  мир  фундаментальных,
оплывших:  людей-конторок",  "шкафов".  Сатирическую  функцию выполняет даже
стихотворный  ритм:  александрийский  стих  (только  что  использованный для
прославления  революции)  своим  эпическим, торжественным тоном вырисовывает
чисто  внешнюю,  показную  значительность  пустых  и  незначительных буржуа.
Тяжеловесные,  перегруженные  существительными  строки ложатся как в деловой
бумаге,   нагромождаясь   в   картину   вопиющего  безобразия  -  безобразно
обыденное, обыкновенное гуляние буржуа под военную музыку.
     Шла  война.  4  сентября,  после военной катастрофы при Седане, Империя
была  заменена  Республикой. Все это очень задевало Рембо и, судя по стихам,
было  тогда  главным  содержанием  его  внутренней жизни. В свое 16-летие он
вступил  стихами  о  войне.  В  сонете "Зло" в очень лаконичной и сдержанной
стихотворной  форме  -  образ  целой  общественной системы, которая увенчана
Королем  и  Богом.  Наполеона  III  Рембо  запечатлел в язвительном портрете
свергнутого  тирана  ("Ярость  цезарей"), зловещие плоды его "двадцатилетней
оргии" - в сонете "Спящий в ложбине", в портрете убитого солдата.
     Вторжение   социальной   реальности   в   поэзию  Рембо  сопровождалось
появлением   особенного   вкуса   к   портретной   характеристике.  В  такой
характеристике  сразу  же обозначилась содержательная функция цвета. В более
раннем   стихотворении   "Ощущение",  хотя  речь  шла  об  ощущениях,  цвета
отсутствуют   -  тогда  как  уже  Венера  Анадиомена  словно  бы  нарисована
живописцем,  тщательно  выписывающим  тона  блеклого, выцветшего тела, цвета
этой  дешевой  красоты.  В  "Ярости  цезарей" лик Наполеона четко проступает
благодаря  красочной  палитре:  бледный человек в черном одеянии, бесцветные
глаза  -  портрет  живого мертвеца. Лежащий в долине солдат тоже бледен - он
мертв.  Динамика  и  драматизм  нарисованной  поэтом  картины  -  в движении
красок.  Открывает  сонет "зеленое отверстие" - уголок живой природы, зримый
облик  ее  чарующей  красоты. Завершают сонет "два красных отверстия" в теле
солдата.  Рембо  умел  быть  откровенным,  открытым,  вызывающе  дерзким - и
одновременно  по  видимости  описательным,  в  духе тогдашних художественных
школ   -   Парнаса,   импрессионизма.   В   сонете  "Спящий  в  ложбине"  не
живописность,  не  игра  красок привлекает поэта - его волнует человеческая,
социальная   драма;   внешнее   бесстрастие   и  описательность  оказываются
средством раскрытия внутреннего драматизма.
     Одновременно  со  "Спящим  в ложбине" мог быть написан сонет "Блестящая
победа   под   Саарбрюккеном,   одержанная   под  возгласы  "Да  здравствует
Император!"  Это образец открытой сатиры, образец карикатуры; здесь Рембо не
сдерживал  своего  негодования  и  своей язвительности. В этом стихотворении
больше  "я"  -  и  соответственно больше от своеобразной манеры Рембо: тут и
характерная  портретная  живопись, "сонет-портрет" ("Посреди император..."),
целая  сцена, до предела насыщающая сонет, словно бы выплескивающаяся за его
пределы,   тут  и  подчеркнутое,  афишированное  выражение  своего,  личного
отношения   к  миру,  отсюда  жесткий,  саркастический  тон,  стремительный,
синкопический  ритм,  разрушающий  размеренность  традиционного,  близкая  к
разговорной    поэтическая    речь,   афишированная   лексическая   свобода,
использование  "прозаизмов",  резкие перебои стиля, ошеломляющие, сочетания.
Сонет  Рембо  парадоксален  на  фоне  традиции,  которая  считала признаками
сонета сдержанность, строгость в отборе тем и тропов.
     Традиционный   сонет  предпочитал  возвышенные  сюжеты  -  Рембо  самым
решительным  образом вернул сонет на землю. Он словно бы демонстрировал: нет
запретных   для  сонета  тем,  ему  доступны  и  "низменные",  ему  доступны
фривольность   и   сатира.  Он  даже  предпочитал  парадоксальное  сочетание
сонетной формы и "земного", "низменного", или же сатирического сюжета.
     Тем  самым  Рембо  со  свойственной  ему дерзостью вторгался в тот мир,
который  славился  своей  размеренностью  и  отрегулированностью,  -  в  мир
французской     поэтической     традиции.    Многие    причины    обусловили
отрегулированность  и размеренность этого мира, от особенностей французского
языка  до  роли  классицизма,  установившего  для  поэзии такие авторитетные
правила,  что  они регламентировали жизнь поэзии вплоть до эпохи романтизма.
Даже  романтики,  до  Бодлера,  во  всяком  случае,  очень многое изменив во
французской  поэзии, негласно исходили из существования "поэтического мира",
из   качественного   различия   мира  поэтического  и  мира  непоэтического,
низменного".   Поближе   к   земле   оказались   поэты-реалисты   XIX  века,
поэты-песенники  (Беранже),  но  и  с учетом этой традиции новаторство Рембо
было весомым, дерзким, многообещавшим.
     После  того как Рембо прошел через политические катаклизмы лета - осени
1870  года,  его представление о "крайнем идиотизме" расширилось от пределов
маленького  Шарлевиля  до  размеров  целой  Франции,  общественного  уклада,
эпохи.  "Умерли  боги",- мог бы сказать и Рембо, повторяя известный афоризм,
рожденный  у  этой  исторической  границы.  Рембо,  как и Флобер, стал живым
воплощением  негативной этики; как и Флобер, он мог бы сказать: "ненависть к
буржуа  -  начало  добродетели".  С  той,  однако,  разницей, что ненависть,
владевшая   Артюром   Рембо,  почти  тотчас  же  отождествила  буржуазное  с
"нормальным",  а  "нормальное"-  с  добродетельным.  Рембо стал очень ранним
воплощением  того,  что  через сто лет получит наименование "гошизма",- стал
"леваком".
     В  отличие  от  критицизма  Флобера, критицизм Рембо как знамение эпохи
был  лирически  сконцентрирован  и  эмоционально  сгущен, был окрашен тонами
анархического  вызова, демонстративной бесшабашности. Свидетельствовали, что
в  родном  Шарлевиле  Рембо  плевался  на  встречных  священников и писал на
стенах лозунги, угрожавшие самому Богу.
     Весьма  показателен  сонет  "Моя  цыганщина",  подлинный  гимн  богеме,
человеку,  оторвавшемуся  от  общества,  сбежавшему,  оставшемуся  наедине с
небом  и  звездами.  Он обрел свободу. Свобода бродяги не лишена иллюзий; мы
знаем,  что  где-то  недалеко  подстерегают  бродягу "таможенники", и они-то
напомнят  ему  о  суровой действительности. Понимает это и сам поэт, судя по
тому ироническому тону, который пронизывает всю эту сценку.
     Анархический    вызов,   демонстративная   бесшабашность   подтверждали
иллюзорность  освобождения,  относительность свободы Рембо в мире социальной
практики  -  он не добился большего, чем прерываемые насильственно побеги из
дома,-   и   акцентировали   поэтический,   "литературный"   характер  этого
освобождения.  Практического,  социального  действия  на  уровне Кузнеца или
солдат  1792 года Рембо не смог отыскать, по крайней мере вплоть до Коммуны.
Все  сконцентрировалось  в  акте литературного творчества. Там выразило себя
это  "я",  сгоравшее  от  ненависти. Отсюда поиски самых предельных форм для
выражения  именно  эмоционального,  "литературного"  вызова. Литературного и
постольку,  поскольку  предельные  формы создавались в немалой степени путем
открытого вызова литературной традиции.
     Вот  почему  одной  из  высших  точек  негативизма  Рембо  до Парижской
Коммуны  можно  считать  сонет  "Вечерняя  молитва".  Парадоксальность здесь
исходит   из  самой  формы.  Действительно,  форма  -  сонет  -  традиционно
возвышенна,  тема  -  молитва  -  возвышенна  тем  паче.  Шокирующий  эффект
производит  оформленное  этой  возвышенностью  описание  потребления  пива и
вытекающих  из  этого  занятия  последствий. Органическое для Рембо мышление
контрастами,  соединением  в  одном  образе того, что непривычно, не принято
объединять  и  даже  сближать  -  главный  содержательный  принцип "Вечерней
молитвы".
     Сонет  -  вызов  не  только  поэтической  традиции,  но  прежде  всего,
конечно,  буржуа  и  их  показной  благопристойности,  церкви  и  показному,
ритуальному  благочестию.  Крайние, эпатирующие формы вызова доказывают, что
ничего  святого не осталось для Рембо в мире, который стал для него прошлым.
"Вечерняя  молитва"  показывает  также,  что  на  этой фазе эволюции поэта -
снова  два-три  месяца,  всего  несколько стихотворений! - негативизм Рембо,
быстро  накапливаясь  и  сгущаясь,  находил  адекватные  формы  выражения  в
обобщенном,  гротескном, собирательно-символическом и одновременно предельно
земном,   конкретном,   натуралистически   откровенном   образе.   В  стихах
конденсировалось  внутреннее состояние поэта, эмоциональное отношение к миру
достигало  точки  кипения,  но  одновременно с этим стирались индивидуальные
черты  мира,  осужденного  Рембо.  Такая  особенность  обличительной  поэзии
свидетельствует  об  обобщающей  силе  лирики  Рембо,  об  удивительной  для
молодого   человека   способности  переводить  субъективное  в  объективное,
мыслить,  так  сказать,  эпически - и, конечно, о сути самого явления, таким
способом вскрытой.
     В   стихотворении   "Приседания"   -  эпическое  "величание"  тщательно
скопированного  отправления естественных потребностей. Сам же персонаж, брат
Милотий,   -   способ  отправления  этих  потребностей,  не  более  того.  В
соответствии   с  сутью  его  основной  функции  он  обрастает  прозаизмами,
натуралистическими   деталями,   превращаясь  в  гротескный  символ  чего-то
низменного,  бездушного,  тупого,  слитого  с  какими-то дряхлыми шкафами, с
каким-то обывательским мусором.
     Динамика  наблюдается  при  сопоставлении  стихотворений  "На музыке" и
"Сидящие".  В  первом  из  них  отрицательные  персонажи  все же выступили в
некоей  сцене,  разыграли  будто бы какой-то эпизод из жизни провинциального
буржуазного  общества.  В  толпе  все  же просматривались некие группы, даже
отдельные    персонажи.   Заложенная   в   "людях-конторках"   тенденция   к
одеревенению,  окаменению  восторжествовала в стихотворении "Сидящие". Исчез
всякий  намек  на жизнь и на действие; неподвижность стала абсолютной, через
нее  раскрывается  безжизненность  и бездуховность этих мертвых душ. Человек
сначала  вытесняется  функцией,  а  затем  функция  -  внешней ее оболочкой,
предметной   характеристикой   функции.  Так  создается  сатирический  образ
"человека-стула".   С  целым  миром,  с  целым  общественным  укладом  Рембо
рассчитался  своими  "Сидящими".  Это  его  вариант  "мира  цвета  плесени",
сделанный   им  на  подходах  к  ХХ  столетию  вывод  относительно  эволюции
общества, процесса установления, упрочения буржуазии.
     "Сидение"  обретает  значение,  с  одной  стороны,  зловещего  ритуала,
какой-то  коллективной  "молитвы",  с  другой  - молитвы "вечерней", некоего
низменного   физиологического   отправления.   Сатирический   образ,   образ
гротескный,  благодаря  которому  явление  простое  и  элементарное обретает
значение  эпохального  обобщения,  предельно  насыщенно  выражает  отношение
поэта  к  "сидням",  его  эмоциональную  оценку тенденции к окаменению. Если
вновь  заглянуть  в  будущее - к чему Рембо неизменно побуждает,- то понятие
"человек-  стул"  приведет к сюрреалистам. И не без основания: Рембо, многое
предсказавший  в  художественном опыте последующего столетия, предвосхитил и
сюрреализм.  Можно  сказать,  что зачатки сюрреалистической поэтики таятся в
склонности   Рембо   (впрочем,  унаследованной  от  романтизма)  к  созданию
шокирующе-контрастных  композиций,  к  соединению  трудносоединимого в одном
образе,  вплоть  до  слияния  разнородных элементов ("человек-стул"). Однако
если  сюрреализм  и  наследовал  что-то у Рембо, то лишены всякого основания
претензии  сюрреалистов  на  его  поэтическое  наследство,  на Рембо в целом
(Андре  Бретон:  "Рембо  -  сюрреалист  в  практике  своей  жизни  и во всем
прочем").  Накануне  Парижской  Коммуны  поэт  обогащал  романтизм и реализм
своими   дерзкими   откровениями,   но   не  создавал  образцы  современного
модернизма.  Если  бы  сюрреалист  и сочинил свой, сюрреалистический вариант
"человека-стула",   то   он   был   бы   прежде   всего   очищен   от   того
социально-конкретного,   сатирического   содержания,   которое   очевидно  в
"Сидящих",   и  от  авторской  оценки  этого  содержания,  оценки  "крайнего
идиотизма"  буржуазного  образа  жизни, без которой бы Рембо просто-напросто
не состоялся.
     Однако  такой  вывод  все  же  недостаточен  для  характеристики  Рембо
накануне  Парижской  Коммуны.  Он  ведь  воспел  богему, он сделал заявку на
абсолютное  освобождение  от общества, от этого царства крайнего идиотизма".
Рембо,  повторяем,  стал  носителем  негативной  этики, выраженной им в силу
особенностей  темперамента  и  в силу законов поэтического мышления в крайне
сконцентрированной  и эмоционально сгущенной форме, с анархистским вызовом и
демонстративной  бесшабашностью.  Негативизм становился "гошизмом", рвал все
связи,  покушался  на  все принятое, пристойное, поэтическое, возвышенное, а
потому  социально-  конкретный  адрес  (идиотизм  буржуазного существования)
дополнялся    социально-бесформенным    раздражителем.   Объектом   крайнего
раздражения  не  мог  не  стать  -  и  действительно  стал  -  такой признак
традиционного, возвышенного, поэтического, каким является любовь.
     Низводя  носительницу любви - женщину и символ любви - Венеру до уровня
карикатурного  образа  проститутки,  Рембо посягнул и на самую любовь. Какие
бы  личные  причины  ни  побудили  его  написать  куплеты  "Мои возлюбленные
крошки",  дело,  конечно,  не  в тех "счетах", которые поэт сводил с невесть
каким   предметом   его  мимолетного  увлечения.  Рембо-поэт  на  мелочи  не
разменивался.  Дело  в  посягательстве  на  святыни. Показательно, что и это
стихотворение  выполнено  в тоне крайнего вызова, с использованием различных
шокирующих  эффектов,  с  предельным  снижением, приземлением темы и в то же
время   ее   гротескной   абсолютизацией,   в   которой   стирается  личное,
индивидуальное.  "Мои возлюбленные крошки" в этом смысле мало чем отличаются
от  стихотворений  "Приседания",  "Сидящие"  -  та  же  открытая,  безмерная
ненависть,  тот  же сарказм, та же унификация всех "малюток", которые все на
одно  лицо,  а  лицо это уродливо, перекошено, подменено различными внешними
приметами  убогой  красоты.  Стихия  прозаического, вульгарного, простецкого
буквально  захлестывает  "высокую"  тему,  унижая,  уничтожая  и  женщину, и
красоту, и любовь.
     В  стихотворении  "Семилетние  поэты"  Рембо  писал,  что  "он  бога не
любил",  но любил "он прокопченный // Народ, что в блузах шел в предместье".
Однако  эти  люди не заняли в поэзии Рембо того места, которое можно было бы
себе  представить,  судя  по  тому,  как  не  любил  он  бога  и  "сидящих",
"людей-конторок".   После   романтического,  символического  Кузнеца,  героя
истинного,   но   все  же  чрезмерно  литературного,  представители  рабочих
предместий  появлялись  в  стихах  Рембо  очень  редко, и все в литературной
традиции,  в  традиции  изображения  маленьких  людей, угнетенных, обиженных
(вслед за "Сиротскими подарками" - "Завороженные").
     Вот  почему  поучительно стихотворение "Бедняки в церкви". Оно оттеняет
значение  того, что было создано Рембо немедленно вслед за ним, под влиянием
Коммуны,  значение  совершенного  поэтом  рывка.  И  одновременно  в немалой
степени  бросает свет на то, что случилось с Рембо после Коммуны. Видно, что
не  только  женщина  и  любовь,  но  и  бедные заняли свое место в том мире,
который  все  более  и более представлялся Рембо непривлекательным, убогим и
косным.
     Заметна,  правда,  разница,  существенная  разница.  Рембо не позволяет
себе  издеваться  над  бедными  так,  как  он издевался над "сидящими" и над
"возлюбленными  малютками". Рембо негодует потому, что "бедняки - в церкви",
потому,  что  они  верят в того самого бога, которого Рембо так "не любил" и
от  которого  ничего хорошего не ожидал. Рембо возмущает смирение - что было
противнее его натуре, нежели покорность?
     Едва  было  написано стихотворение "Бедняки в церкви", как Рембо увидел
иных  бедняков  -  инсургентов,  бойцов  Коммуны.  К периоду Коммуны, к этой
новой  фазе  в  творчестве Рембо, относятся всего четыре-пять стихотворений,
но  это  действительно  новая  фаза  его  стремительного  движения!  Все эти
стихотворения  поражают  уже  не просто взрослостью поэта (а ему шестнадцать
лет!), но тем, что можно назвать мудростью.
     Вот  он только что посмеивался над бедными, измывался над женщинами - и
казалось,  что отрицание не знает предела, раздражение поэта не знает меры,-
и  тут  же  он  пишет  подлинный  гимн "рукам Жанны-Мари", гимн баррикадному
бойцу.  Руки  Жанны-Мари  -  символ,  подобный "Свободе на Баррикадах" Эжена
Делакруа.  Однако  романтическая  приподнятость  осталась у Рембо в прошлом,
нового  "Кузнеца"  он  не  пишет.  Рембо  предпочитает простой символический
образ,  можно  сказать,  обыденный  -  и в то же время многозначительный. За
рядом  содержательных сопоставлений, различных социальных и профессиональных
признаков "рук", встает целая социальная и историческая панорама.
     Внезапно  смывается  цинизм,  исчезает  нарочитая  грубость,  в легком,
чистом,   прозрачном  ритме  очерчивается  нечто  возвышенное,  героическое,
вдохновляющее.  "Руки  Жанны-Мари"  -  свидетельство  мощного эмоционального
порыва,  который  испытал Рембо под впечатлением Коммуны, прорыва его чувств
к  истинным  ценностям.  Эти  ценности  поэт  как бы собирает, накапливает в
своем   стихотворении.  Но  в  цельный  образ  они  все  же  не  собираются.
Чувствуется  и  по  этому  стихотворению,  что  у Рембо не было достаточного
навыка   реалистического   воссоздания   "бедных",   да  и  должного  знания
коммунаров,  тем  паче женщин на революционных баррикадах. Поэтому даже этот
образ  литературен,  не  в  смысле  вторичности,  а  в  том  смысле,  что он
действительно   оставляет  впечатление  памятника  в  большей  степени,  чем
реальности.
     Анархическое,  мальчишеское  бунтарство  Рембо в. дни Коммуны взрослело
настолько,  что  16-летний поэт смог безошибочно ориентироваться в отнюдь не
простой   политической   обстановке,  без  колебаний,  со  свойственной  ему
решительностью  занять  свое  место весной 1871 года. Уместно вспомнить, что
подавляющее  большинство  французских  писателей  того  времени  Коммуну  не
понимало  и  не приняло. Рембо обнаружил поистине феноменальное политическое
чутье  (ведь  революционной теорией он не был вооружен), воспев коммунаров и
осудив версальцев.
     В  "Руках  Жанны-Мари"  - чистота и возвышенность, в "Парижской военной
песне"  - привычное для Рембо снижение и приземление. Известные политические
деятели  Франции,  Тьер  и прочие, поданы в контексте нарочито прозаическом,
вульгарном,  на  уровне  простецкого  солдатского  жаргона.  И не случайно в
последнем  четверостишии вновь появляются "сидящие на корточках" - "подвиги"
версальцев попадают в ряд каких-то низменных отправлений.
     Вершина  гражданской  лирики  Рембо  -  "Парижская  оргия,  или Столица
заселяется  вновь".  Политическое  и  поэтическое  мышление  Рембо  в данном
произведении  можно  измерять сопоставлением с титаном французской поэзии, с
Виктором   Гюго.  "Парижская  оргия"  в  одном  ряду  с  "Возмездиями"  (Les
Chatiments)  -  "у меня под рукой "Возмездия",- писал Рембо в мае. Здесь тот
же  стиль  обвинительной  речи,  адресованной прямо указанному политическому
противнику.  Уровень  критического  пафоса  в  этом стихотворении неизмеримо
выше,  чем во всех предыдущих произведениях Рембо,- поэт поднялся за трибуну
самой Истории.
     Поражение  Коммуны,  победа  версальцев осмыслена поэтом как величайшая
трагедия  именно  потому,  что  Рембо  не  ограничивается непосредственными,
эмоциональными  ощущениями. Для него "заселение" Парижа торжествующей победу
буржуазией  -  признак  победы Прошлого над Будущим, ужасающий поэта признак
социального  регресса.  Рембо  пишет  поистине  эпическое  полотно,  картину
павшего  города, безумного разгула низменных страстей, то есть в обычной для
себя   манере   живописует   и   бичует,   принижая,   приземляя  до  уровня
физиологических отправлений.
     "Парижская  оргия"  -  гимн  Парижу  как  средоточию  всех надежд, всех
порывов   поэта.   Рембо   не  создавал  ранее  такой  эмоционально  мощной,
демонстративно  открытой  оппозиции  в  пределах одного стихотворения, одной
поэтической  системы.  Поэтому "Парижская оргия" свободна от односторонности
сатирических  стихов  Рембо,  здесь отрицание не замыкается самим собой, оно
усиливается противопоставлением тени и света.
     Рембо  произносит  обвинительную  речь  -  на  его стороне нравственная
сила,  справедливость  и  истина.  Вот  почему,  какими  бы  уничижительными
эпитетами,  приземляющими  сопоставлениями поэт ни пользовался, нет ни следа
цинизма   или   вульгарности.   Как   ни   в   каком  другом  стихотворении,
стилистическая  дерзость  здесь  оправданна  и  содержательна, она в немалой
степени  служит общему впечатлению бунта, протеста,- дерзость и ритмическая,
и  лексическая.  Все  компоненты  "Парижской оргии", вся поэтическая система
этого стихотворения предстает поэтому последней баррикадой Коммуны.
     Баррикадой,  обреченной на поражение. В письме, датированном 13 мая, то
есть  за  несколько  дней  до "майской недели", Рембо поместил стихотворение
"Украденное   сердце".   В  этом  стихотворении  по-своему  уже  сообщено  о
"Парижской  оргии".  Различие  только  в том, что жертвой, отданной палачам,
оказывается  не  Париж,  а  сердце  поэта. Но участь их общая, и "Украденное
сердце"   раскрывает   личный,   автобиографический,   так   сказать,  смысл
"Парижской  оргии",  ту  эмоциональную достоверность, которая так поражает в
его памятнике погибшей Коммуне.
     Стихи,  написанные  Рембо в дни Коммуны, показывают, как значение имела
она  для  Рембо,  и  позволяют  предполагать  что будет означать для него ее
поражение.   Поражение   восстания  сделало  личную  драму  Рембо  подлинной
трагедией  личности. В какой бы мере он ни носил Коммуну в себе самом, он не
был  способен  увидеть  конкретно-исторический  смысл  поражения Коммуны (не
случайна  абсолютизация  зла "Парижской оргии"), а следовательно, предвидеть
и  возможные  победы,  увидеть,  кто  и  каким  образом  разрушит  "весь мир
насилья", справится с жестокой солдатней.
     Поражение  Коммуны  означало  для Рембо победу "сидящих", подтверждение
его   ярой   антибуржуазности,   компрометацию   общественной   политической
деятельности.  Стихотворение  "О  сердце, что нам кровь, которой изошел весь
мир..."  точно  передает  такое  умонастроение  Рембо,  выражает его бешеный
анархизм, задающий тон всему последующему творчеству, всей жизни Рембо.
     После  поражения  Коммуны  Рембо делает ставку на искусство, сочтя, что
все  прочие  ставки  биты.  Тем  самым он оставался поэтом XIX века, еще раз
подтверждая  свою  органическую  связь  с  романтизмом.  Сила романтического
опыта  определила  во  многом  даже характер эксперимента Рембо - сотворение
нового,  новой  поэзии  путем создания новой, необыкновенной, исключительной
личности    ("стать   великим   больным,   великим   преступником,   великим
проклятым").
     Однако  если Рембо и после Коммуны напоминает о романтической традиции,
то  в формах "неоромантических", и не только по времени своего эксперимента,
но  и  потому,  что  все  романтическое  было  им после Коммуны продолжено и
развито  до  крайней  черты,  даже  до  извращения.  Рембо  делает ставку на
личность  как  на сосуд, в котором выплавляется новое искусство (может быть,
и  новое  общество  -  замысел  Рембо  не  лишен  был  социального утопизма,
заявлявшего  о  себе  на  всех  поворотах  его  поэтической  судьбы), но эта
личность  рвет  связи с социальной средой, окончательно скомпрометированной,
и себя самое социально компрометирует.
     Рембо   перестал  учиться,  несмотря  на  свои  поистине  поразительные
успехи.   Он  вообще  избегает  всякой  постоянной  деятельности,  способной
приобщить  его  к  общественному  организму.  Отказ  Рембо представлял собой
демонстрацию  асоциальности,  бунтарских  настроений,  так  как он был не из
числа  бездельников.  Самообразованием,  например,  Рембо  занимался упорно.
Говорят,  что  по старенькому греко-русскому словарю он пытался даже изучать
русский язык...
     Начинается  новый  цикл скитаний. В августе 71 года Рембо посылает свои
стихи  Верлену,  и  тот, пленившись ими, приглашает поэта в Париж. Там Рембо
сближается  с  Верленом,  с  другими поэтами, живет жизнью подлинной богемы,
жизнью  "гошиста", если говорить на современном языке. Сам образ жизни Рембо
как   будто   ставит   под  сомнение  заложенную  в  его  поэтическом  опыте
романтическую  предпосылку  -  в  нем  нет  ничего исключительного, тем паче
возвышенного, напротив, все достаточно низменно.
 В  феврале  1872  года  Рембо  возвращается  домой,  но уже в мае снова
направляется  в  Париж,  затем  вместе  с Верленом - в Бельгию, а вскоре - в
Лондон.  В  декабре он появляется на родине и тотчас же вновь отправляется в
Англию,  опять  возвращается  во  Францию, затем в Бельгию. В июле 1873 года
Верлен  во  время  очередной  ссоры  стреляет в Рембо, ранит его, попадает в
тюрьму.  "Роман"  с  Верленом - форма вызывающей асоциальности - завершается
этой  трагикомической,  жалкой,  недостойной  и  того,  и  другого сценой из
дурного спектакля.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.074 сек.