Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Военные книги

Леонид Ильич Брежнев. - Малая земля

Скачать Леонид Ильич Брежнев. - Малая земля

- 1 -

     Дневников на войне я не вел. Но 1418 огненных дней и ночей не забыты. И
были эпизоды, встречи, сражения, были такие минуты, которые, как  и  у  всех
фронтовиков, никогда не изгладятся из моей памяти.
     Сегодня мне хочется рассказать о сравнительно небольшом участке  войны,
который солдаты и моряки назвали Малой землей. Она действительно  "малая"  -
меньше тридцати квадратных  километров.  И  она  великая,  как  может  стать
великой даже пядь земли, когда она полита кровью беззаветных  героев.  Чтобы
читатель оценил обстановку, скажу, что в дни  десанта  каждый,  кто  пересек
бухту и прошел на Малую землю, получал орден. Я не помню переправы, когда бы
фашисты не убивали, не топили сотни наших людей. И все равно на вырванном  у
врага плацдарме постоянно находилось 12-15 тысяч советских воинов, 17 апреля
1943 года мне надо было в  очередной  раз  попасть  на  Малую  землю.  Число
запомнил хорошо, да и ни один малоземелец, думаю, не забудет его: в тот день
гитлеровцы начали операцию "Нептун". Само название говорило об их  планах  -
сбросить нас в море. По  данным  разведки  мы  знали  об  этом.  Знали,  что
наступление они готовят не обычное, а решающее, генеральное.
     И мое место было там, на передовой, в предместье  Новороссийска,  мысом
входившем в Цемесскую бухту, на узком плацдарме Малой земли.
     Как раз в апреле я был назначен  начальником  политотдела  18-й  армии.
Учитывая предстоящие  бои,  ее  преобразовали  в  десантную,  усилили  двумя
стрелковыми  корпусами,  двумя  дивизиями,  несколькими  полками,   танковой
бригадой, подчинили ей в оперативном отношении Новороссийскую военно-морскую
базу Черноморского флота.
     На войне не выбираешь, где воевать, но, должен  признаться,  назначение
меня обрадовало. 18-ю все время  бросали  на  трудные  участки,  приходилось
уделять ей особое внимание, и я там, как  говорится,  дневал  и  ночевал.  С
командующим К. Н. Леселидзе и членом Военного совета С. Е.  Колониным  давно
нашел общий язык. Так что перевод в эту армию из политуправления фронта лишь
узаконил фактическое положение дел.
     Переправы мы осуществляли только ночью. Когда я  приехал  на  Городскую
пристань Геленджика, или, как ее еще называли, Осводовскую,  у  причалов  не
было свободного места, теснились суда разных типов, люди и грузы  находились
уже на борту. Я  поднялся  на  сейнер  "Рица".  Это  была  старая  посудина,
навсегда  пропахшая  рыбой,  скрипели  ступеньки,  ободраны  были  борта   и
планширь, изрешечена шрамами от осколков и пуль палуба. Должно быть,  немало
послужила она до войны, несладко приходилось ей и сейчас.
     С моря дул свежий ветер, было зябко. На юге  вообще  холод  переносится
тяжелее, чем на севере. Почему - объяснить не берусь,  но  это  так.  Сейнер
обживался на глазах. В разных местах на разных уровнях  бойцы  устанавливали
пулеметы и противотанковые ружья. Каждый искал себе закуток поуютнее,  пусть
хоть тонкой дощатой  перегородкой,  но  закрытый  со  стороны  моря.  Вскоре
поднялся на борт военный лоцман, и все пришло в движение.
     Как-то странно это выглядело, будто толпой повалили  на  рейд.  Но  так
было в первые минуты. Каждое  судно  точно  знало  свое  место.  "Рица"  шла
первой, за ней пыхтели, как мы называли их, мотоботы - э 7  и  э  9.  Сейнер
взял их на буксир, остальные суда вытянулись в караван с расстоянием 400-500
метров друг от друга, и мы взяли  курс  на  Малую  землю.  Шли  под  охраной
"морских охотников".
     За три часа хода я думал побеседовать с бойцами пополнения, хотел лучше
узнать людей. Общей беседы не вышло. Десантники уже заняли  на  палубе  свои
места, и не хотелось их поднимать. Решил пройти от группы к группе.  Кому-то
задавал  вопросы,  с  кем-то  перебрасывался   большей   частью   репликами,
присаживался  к  бойцам  для  разговора.  Убедился,  что  народ  в  основном
обстрелянный, настроение  боевое.  Я  хорошо  знал,  что  нужен  разговор  с
солдатами, но я знал и  другое:  иной  раз  важнее  бесед  было  для  солдат
сознание, что политработник, политический руководитель, идет вместе с  ними,
претерпевает те же тяготы и опасности, что и они. И это было тем важней, чем
острее складывалась боевая обстановка.
     Далеко впереди, над Новороссийском, светило зарево.  Доносились  гулкие
удары артиллерии, это было уже привычно. Значительно левее нас  шел  морской
бой. Как мне сказали позже, это сошлись наши и немецкие торпедные катера.  Я
стоял на правом открытом крыле ходового мостика рядом  с  лоцманом:  фамилия
его, кажется, была Соколов.
     - Бойцы,- рассказывал он,- идут в десант один раз, а  катерники  каждую
ночь. И каждая ночь - это  бой.  Привыкли.  Мы,  лоцманы,  чувствуем  особую
ответственность за всех. По существу, часто приходится,  как  говорится,  на
ощупь вести суда. На земле саперы  разведают  минное  поле,  сделают  в  нем
проходы и уверенно ведут за собой людей. А наш путь немцы все время минируют
заново - и с самолетов, и с судов. Где вчера прошел  спокойно,  там  сегодня
можно напороться на мину.
     Чем ближе подходили к Цемесской бухте, тем сильнее нарастал грохот боя.
Ночью плацдарм не часто бомбили, а тут волнами со  стороны  моря  накатывали
вражеские бомбардировщики, гул их заглушался грохотом взрывов,  и  от  этого
казалось, что самолеты подкрадываются бесшумно. Они  пикировали  и  тут  же,
разворачиваясь, уходили в сторону. Люди у  нас  подтянулись,  суровее  стали
лица бойцов, вскоре мы и сами оказались на свету.
     Ночная тьма во  время  переправ  была  вообще  понятием  относительным.
Светили с берега немецкие прожекторы, почти непрерывно  висели  над  головой
"фонари" - осветительные ракеты, сбрасываемые с самолетов. Откуда-то  справа
вырвались два вражеских торпедных катера, их встретили  сильным  огнем  наши
"морские охотники". Вдобавок ко всему фашистская авиация бомбила  подходы  к
берегу.
     То далеко от нас, то ближе падали бомбы, поднимая огромные массы  воды,
и она, подсвеченная прожекторами и разноцветными огнями  трассирующих  нуль,
сверкала всеми цветами радуги. В любую минуту мы ожидали  удара  и,  тем  не
менее, удар оказался неожиданным. Я даже  не  сразу  понял,  что  произошло.
Впереди  громыхнуло,  поднялся  столб   пламени,   впечатление   было,   что
разорвалось судно. Так оно в сущности и было: наш сейнер напоролся на  мину.
Мы с лоцманом стояли рядом, вместе нас взрывом швырнуло вверх.
     Я не почувствовал боли. О гибели не думал, это точно. Зрелище смерти во
всех ее обличьях было уже мне  не  в  новинку,  и  хотя  привыкнуть  к  нему
нормальный человек не может,  война  заставляет  постоянно  учитывать  такую
возможность и для себя. Иногда пишут, что человек вспоминает при этом  своих
близких, что вся жизнь  проносится  перед  его  мысленным  взором  и  что-то
главное он успевает понять о себе. Возможно, так и бывает, но у меня  в  тот
момент промелькнула одна мысль: только бы не упасть обратно на палубу.
     Упал, к счастью, в воду, довольно далеко от сейнера. Вынырнув,  увидел,
что он уже погружается. Часть людей выбросило, как и меня,  взрывом,  другие
прыгали за борт сами. Плавал я с мальчишеских лет хорошо,  все-таки  рос  на
Днепре, и в воде держался уверенно. Отдышался, огляделся и увидел,  что  оба
мотобота, отдав буксиры, медленно подрабатывают к нам винтами.
     Я оказался у бота э 9, подплыл к нему и лоцман Соколов.  Держась  рукой
за привальный брус, мы помогали взбираться  на  борт  тем,  кто  под  грузом
боеприпасов на плечах с трудом удерживался на воде.  С  бота  их  втаскивали
наверх. И ни один, по-моему, оружия не бросил.
     Прожекторы уже нащупали нас, вцепились намертво, и  из  района  Широкой
балки западнее Мысхако начала бить артиллерия. Били неточно, но  от  взрывов
бот бросало из стороны  в  сторону.  Грохот  не  утихал,  а  снаряды  вокруг
неожиданно перестали рваться. Должно быть, наши пушки  ударили  по  батареям
противника. И в этом шуме я услышал злой окрик:
     - Ты что, оглох? Руку давай!
     Это кричал на меня, протягивая руку,  как  потом  выяснилось,  старшина
второй статьи Зимода. Не видел он в воде погон, да и не  важно  это  было  в
такой момент. Десантные мотоботы, как известно, имеют малую осадку  и  низко
сидят над водой. Ухватившись за брус, я  рванулся  наверх,  и  сильные  руки
подхватили меня.
     Тут только почувствовал озноб: апрель даже  на  Черном  море  не  самое
подходящее время для купания. Сейнера уже не было. Бойцы выжимали  одежду  и
негромко  ругались:  "Чертов  фриц,  проклятый!"  Постепенно  все  поутихли,
устраиваясь за ящиками и тюками. Ложились согнувшись или ничком,  будто  это
могло спасти. А ведь главное было впереди. Главное - бой, куда вступить  нам
предстояло сейчас же.
     И вдруг в этой трагической обстановке, при  свете  взрывов  и  огненных
трасс родилась песня. Пел один из матросов, помнится, очень большого  роста;
это была песня, рожденная на Малой земле, в  ней  говорилось  о  несгибаемой
воле и силе таких вот бойцов, какие были сейчас на боте. Я знал  эту  песню,
но теперь мне кажется, что именно тогда  впервые  ее  услышал.  Врезалась  в
память строка: "На тех деревянных скорлупках железные плавают люди".
     Медленно  стали  приподниматься  головы,  лежавшие  садились,  сидевшие
вставали, и вот уже кто-то начал подпевать. Никогда не забуду  этот  момент:
песня распрямила людей. Несмотря на только что пережитое, все  почувствовали
себя увереннее, обрели боевую форму.
     Вскоре бот зашуршал по  дну,  и  мы  начали  прыгать  на  берег.  Резко
зазвучали команды, бойцы сгружали ящики с боеприпасами, другие  подхватывали
их на плечи и бегом - тут  подгонять  не  надо,  огонь  торопит  -  несли  к
укрытиям. Свалив груз, тотчас бежали обратно, все  это  под  обстрелом,  под
грохот непрекращавшейся бомбежки. А с берега уже несли на носилках  раненых,
приготовленных к эвакуации, которых наше пополнение должно было сменить.
     Пологая прибрежная  полоса  была  покрыта  галькой,  дальше  вздымалась
круча, изрытая нишами. К ним-то и надо было проскочить,  чтобы  укрыться  от
огня, а затем, забравшись еще десятка на полтора метров  вверх,  прыгнуть  в
траншею, ведущую в глубь Малой земли, И хотя,  повторяю,  главное  было  еще
впереди, тут уж люди чувствовали себя спокойно. По  ходам  сообщения  отсюда
можно было пробраться к любой воюющей на  плацдарме  части,  едва  ли  не  к
любому подразделению.
     Переправы всегда были опасны, само плавание не обходилось без риска,  и
выгрузка, и перебежка, и подъем покруче, но всякий раз,  прибывая  на  Малую
землю, я возвращался к мысли: а как же высаживались здесь наши  люди,  когда
на месте нынешних спасительных укрытий стояли немецкие пулеметы, а по  ходам
сообщения бежали невидимые десантникам гитлеровцы с автоматами и  гранатами?
У каждого, кто вспоминал, что тем, первым, было намного  труднее,  наверняка
прибавлялось сил.
     Все же, как известно, мы удерживали Малую землю ровно столько,  сколько
требовалось по планам советского командования, - 225 дней. Как мы  их  тогда
прожили - я и хочу рассказать.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.1087 сек.