Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

ГАЛИНА ЩЕРБАКОВА - МИТИНА ЛЮБОВЬ

Скачать ГАЛИНА ЩЕРБАКОВА - МИТИНА ЛЮБОВЬ

                                   Повесть
                                     ...бесстыдность чистейшей невинности...
                                                                   И. Бунин.
                                                       Не про нас... Мимо...

   Однажды я  рассказала своему приятелю, что временами,  ни с того ни с
сего, на ровном, можно сказать, месте у рукописи начинают заворачиваться
углы. Я  объяснила  приятелю,  как я выравниваю их своим рабочим локтем,
выравниваю и держу, а уголки потом сворачиваются уже не просто так, а со
свистом...
   - Это тебе, дуре, знак, что все цивилизованные литераторы  давно  пе-
решли на компьютер. Углы у нее, видите ли, свистят.
   И он сделал специфический жест у виска.
   Я стала выяснять все про компьютеры - где, как и почем.  Но  одновре-
менно продолжала держать локтем угол живой и горячей рукописи. Это  была
повесть про учительницу географии, которая все мое детство лезла  мне  в
глаза сухими шершавыми пальцами, чтоб заглянуть под веки, а потом, клац-
нув зубом, объясняла маме бесспорность моего недолголетия.
   Учительница пахла свежеоструганными досками, а это было для меня тог-
да запахом гроба. Хоронили прадедушку, во дворе стояла  крышка  и  остро
пахла, как мучительница географии. Одним словом, мы обе, прикасаясь друг
к другу, содержали в себе некую информацию о смерти другого. Но если  ее
положение в мире по отношению к моему позволяло ей говорить,  что  "дите
недолговечно", то обреченное дите сказать ей про запах гроба не могло. У
дитя были строгие понятия, что можно говорить, а что нельзя.
   На уроках в пятом классе учительница рассказывала нам,  что  степь  -
истинная степь в географическом смысле слова -  способна  скрыть  травой
идущих по ней в рост высоких мужчину и женщину. Малолетки, мы  перемиги-
вались, хихикали, и в нас рождалось сомнение - дева ли наша географичка,
именуясь старой девой?
   Вот про нее, горемычную деву-недеву, и была  рукопись,  углы  которой
завернулись, и я подумала: компьютер. Приятель прав - нельзя  оставаться
такой позавчерашней. Я даже кассеты в видак вставляю задом наперед. И  я
положила на уголок рукописи кусок чароита, который однажды нашла на  до-
роге. Шла, шла, а под ногами - фиолетовый камень-чудо.  Возьми  меня!  -
сказал камень. А потом узналось - чароит с сибирской речки Чары. Как  он
попался мне на тротуаре в Москве? Но, взяв его в  руки,  чтоб  прищемить
угол, я поняла: не зря заворачивается рукопись. Отпусти ее дрейфовать  в
прибрежных водах фантазии, кто знает, может, обернется  дева-географичка
русалочкой и я найду ее, выброшенную на берег, лапочку мою хвостатую,  и
расскажу про ту самую расступившуюся степь.
   И тут меня пронзило. Как же я буду  понимать  глубинные  подмигивания
компьютера и скумекаю, что он мне заворачивает уголочки? Поэтому мне ну-
жен на столе камень, не важно, чароит он или какая каменная дворняга, но
именно камень, а не диод с триодом, с которыми нет у меня общего  языка,
хоть застрелись. Даже лампочка Ильича мила мне,  когда  служит  иначе  -
когда сидит в носке и сверкает в дырке... Мне хорошо с ней и уютно...
   По всему тому, исходя из каменьев, степей и дырок в носке, я отвергла
компьютер как предмет мне лично не подходящий. Одновременно  я  отвергла
евроремонт и привычку есть лягушек в Париже. Ладно им  всем!  Единствен-
ное, что я могу сделать, - вдеть для понта в одно ухо серьгу. Но это то-
же по обстоятельствам... Если уж очень приспичит.
   А пока я отодвинула рукопись с завернутыми углами и вынесла принадле-
жащие ей вещи.
   ...Тетрадь по географии для пятого класса. Она, гуляющая по полю учи-
тельница, почему-то любила письменные работы. Например, мы писали  сочи-
нение про город Кенигсберг. Чтоб вы знали - это Калининград с 1946 года.
Но писалось сочинение в сорок седьмом, и именно про Кенигсберг и о князе
Радзивилле, и я получила двойку, потому что дважды написала  Кенинсберг.
Двойка была больше самого сочинения... Страстная, злая... Как напоморде.
Откуда я могла знать, что географичка родом из тех краев, и переименова-
ние ее возмутило, как бы отняв у нее вкус и запах детства. Отняли  же  у
меня сейчас Украину... Мне, конечно, нравится  ее  самостийность,  я  ею
горжусь, но меня напрягают малые с ружьем на ее границе. Ну, не люблю  я
ружье. И с ним этот оксюморон - "мирная цель". На границе я себя ощущаю.
   В общем, стала я выкидывать географический скарб - и мало не  показа-
лось...
   В возникшей пустоте гуляло, как хотело, эхо... Мне кто-то умный  ска-
зал, а я поверила, что природа не терпит пустоты, поэтому я стала  ждать
наполнения, чтоб в пустоте что-то завязалось. Вот тогда и появился в до-
ме бидон, который стоит у меня на подоконнике и в котором зелено  подки-
сает вода на случай отключения московского водопровода.
   Я тогда тащилась по улице, а навстречу мне шла моя собственная дочь с
этим самым бидоном. Во-первых, тут все совершенная фантастика, хотя  все
абсолютно достоверно. Я тащилась в старом смысле этого слова,  в  смысле
еле-еле шла, едва передвигала ноги, а не пребывала в состоянии  восторга
(кайфа) или наслаждения. Я тащилась от усталости  и  обострения  болезни
коленной чашечки, а навстречу мне шла дочь. Красивая, молодая, раскрепо-
щенная, а в руке несла бидон.
   Надо ли описывать бидон? Не надо. Он известен.
   Соединить в одно целое бидон и элегантную женщину  в  легких  летящих
одеждах, вкусно пахнущую то ли "пленэтюдом", то ли  "проктер  энд  гемб-
лом", невозможно, но это все невозможное идет мне навстречу. Пока я сов-
мещаю в голове несовместимое, моя дочь с партизанским гиком кидается  ко
мне и всучивает мне бидон. Я понимаю, что девочка  давно  несла  в  себе
мысль о несоответствии себя и бидона, и вручение мне  бидона  было  иде-
альным выходом из положения: все-таки,  что  ни  говори,  он  мне  личил
больше. Или там хорошо в меня вписался.
   Вот в этот момент - допускаю - и началось сворачивание страниц на мо-
ем столе.
   Недавно некий ведущий в телевизоре благостно-противным голосом объяс-
нил нам, дуракам, что неправда, что стихи растут из сора, у  него  лично
не так... Подтверждаю. Они, эти  чудики,  растут  и  из  бидонов,  и  из
больных коленок, они не ведают стыда ни от чего, потому что сам  процесс
рождения для них свят. Да ну его, ведущего... Главное другое. Я  стою  и
уже держу бидон.
   - Ты знаешь, - кричит мне дочь, - у метро его продавала  такая  хруп-
кая, интеллигентная, печальная бабушка. Я отдала ей  за  него  пятьдесят
тысяч. Конечно, я переплатила. Но ты ведь меня понимаешь? Да?
   Я молчу. Я слышу, как на шестнадцатом этаже моего жилья утихает  эхо.
И еще я перевожу пятьдесят тысяч на старые цены.
   Это тяжелое заболевание - считать на несуществующие деньги,  подавать
тысячу и ждать сдачу, как с десяти.
   Я понимаю, как они заходятся, придумщики нового счета, глядя на  наши
трясущиеся пальцы. Мы - как та батарея Тушина, про  которую  им  хочется
забыть.
   С этим чувством я покупала билет в Ростов, где живет моя сестра Шура.
Одна дама из Минкульта давным-давно объясняла мне научную  силу  "зигза-
га", петли в сторону. Когда все вывалилось из рук, мол, самое время  ку-
пить билет. Я дала отбой панике и пошла покупать.  У  Шуры  поспел  день
рождения, у меня душевный и всяческий кризис, черт знает что может полу-
читься из коктейля нервов и радости.
   Было еще одно. Полтора года назад, "до заворачивания углов", произош-
ла трагедия, в которую я была глупо вляпана. Слова  плохие,  нетрагедий-
ные, но ничего не поделаешь, именно так и было. Временами  я  винила  ту
беду за свои последующие неудачи, а потом била себя по башке за свинство
таких мыслей.
   Поездкой к Шуре я хотела изжить этот грех  и  просто  убедиться,  что
жизнь идет своим чередом.
   Поездка случилась тихая до противности. Разговоры переговорили  быст-
ро, пошли по новой, к старому никто не возвращался, а когда уже в  пятый
раз стали мусолить подлость коммунистов и свинство демократов, я поняла:
надо бечь, чтоб не взрастить раздражение уже к  Шуре,  которую  я  нежно
люблю, и не виновата она, что я  нагрузила  родственную  поездку  к  ней
подспудной задачей, а теперь, как дура, жду незнамо чего.
   Тут и позвонила Фаля.
   Полтора года тому мы с ней попрощались навсегда. Во всяком случае,  я
была в этом уверена. После такого горя, думала я,  старуха  не  выживет.
Хотя все это чепуха. Люди живут странно: они могут пройти  через  невоз-
можные потери, а могут не пережить хамство соседа. В  этой  жизни  коли-
чество горя не аргумент ни для чего...
   Тем более, что количество его и степень не имеют  определения.  Сразу
скажу - смерть отдельного человека в тройку претендентов на лидерство по
горю могла бы и не выйти. Ну что тут сделаешь? Такие мы.
   - Сходи, - сказала Шура, - а то будет звонить и канючить...
   Что-то во мне торкнулось, как будто ворохнулась живущая внутри птица.
Но тут же все усмирилось, я вполне могла  объяснить  торканье  причудами
того полушария, которое отвечает за дурь и фантазию.
   Была неловкость в том, что сама я Фале звонить не собиралась. Это го-
ворит дурно обо мне, и только. Хотя и хотела посмотреть на то, "как ста-
ло". "Нечестно поступаешь", - сказала бы моя маленькая внучка.  Так  она
определяет сверхплохое.
   Нечестно.
   - Господи! - говорит Шура. - Ну ничему нас жизнь не учит! Ничему! Иди
уж к ней, иди! Ну что мы за неучи такие проклятые! Что мы за идиоты?
   Митя начинается с этого ключевого слова.
   Со слова бабушки:
   - Митя, ты идиот!
   Было у него замечательное качество: он покупал на базаре самое-преса-
мое не то - исключительно из чувства жалости  к  продавцу.  Он  приносил
траченные жуками листья щавеля, червивые яблоки, тапки, сшитые  на  одну
ногу, картины, нарисованные на еще неизвестном  человечеству  материале,
он покупал рассыпающиеся мониста - одним словом, все, что было "нб тебе,
Боже, что мне негоже".





 
 
Страница сгенерировалась за 0.06 сек.