Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Ольга Славникова - Стрекоза,увеличенная до размеров собаки

Скачать Ольга Славникова - Стрекоза,увеличенная до размеров собаки

                Ольга Славникова
                Стрекоза,увеличенная до размеров собаки
                Роман

Часть 1.
Глава 1.
Гроб привезли на кладбище и поставили сперва на табуретки,
вдавленные ножками в черную мягкую землю, казавшуюся здесь
удивительно живой. Из земли росла зеленая трава, еще прямая и
толстенькая, еще сохранявшая острие, каким раздвигала земляную
сладкую темноту, еще способная в приливе сил пробиться даже
сквозь камень. В очертаниях деревьев между могильных оград, в
том, как они наклонялись под ветром, словно пытаясь снять через
голову завернувшуюся листву, чудилось что-то человеческое.
Фотограф, готовый сделать последние снимки, разместил по рангу
участников похорон, и Катерина Ивановна, главная здесь, стала
над самым маминым лицом, которое уже трогала, знакомясь, тень ее
березы. В покойной словно и теперь продолжалась ее болезнь:
глаза еще запали со вчерашнего, на губах проступило кислое
молоко, - и потому Катерине Ивановне не верилось, что мама
действительно умерла, что она в таком тяжелом состоянии сделала
самое трудное дело, какого человек боится всю сознательную
жизнь. Все-таки гроб закрыли, забрали и опустили в яму, пышно
окруженную кучами чернозема и яркой глины, в которых низкорослые
копальщики, похожие на испитых гномов, оставляли круглые
глубокие следы. Уже почти дойдя до конца, гроб сорвался с
полотенец и сильно стукнулся о дно. Катерине Ивановне это
показалось естественно: она и сама сейчас не смогла бы сесть не
ушибившись.
Во все время похорон у нее было странное чувство, будто она
чужая происходящему вокруг: такая же принадлежность обряда, как
гроб или венки, торжественные, будто гербы потусторонних
государств, встречающих покойную. Сначала Катерину Ивановну
вели, потом везли, потом опять вели по сырой дорожке, где она
спотыкалась о тени ветвей и могильных оград. Слезы давили ей на
нос, на глаза - в небо словно поставили обезболивающий укол, от
которого на лице образовалась онемелая подушка, но заплакать
Катерина Ивановна не могла и, когда кто-нибудь на нее смотрел,
только мяла в руке пропотевший платок. Двое суток не видевшая
своего отражения в занавешенном зеркале, она ступала и двигала
руками словно наугад, словно потеряла свое подтверждение в
зазеркальной темноте, и ежилась от чувства собственного
отсутствия. Ей казалось, что если она заголосит, это выйдет
фальшиво, и лучше передать выражение горя другим, чтобы они
попричитали за нее над ровно укрытой, гладко причесанной мамой.
Черное платье на Катерине Ивановне тоже было чужое, слишком
теплое, резавшее и мокнувшее под мышками: весеннее солнце будто
гладило его горячим утюгом. От платья сквозь нагретую шерсть
глухо пахло цветочными духами - Маргарита, что принесла его
вчера Катерине Ивановне, ходила в нем в театр. Теперь она,
конечно, его не заберет, это платье никогда больше не будет
праздничным и останется висеть у Катерины Ивановны в шкафу,
постепенно становясь ее вещью и ее настоящим трауром. Точно так
же и горе, которое Катерина Ивановна пока не может ощутить, со
временем созреет, и тогда ей припомнится свеженасыпанный, еще
острый и голый холмик, и холод земли в горсти, полетевшей вниз
крепко слипшимся пирожком, и мыльный вкус последнего поцелуя.
Она понимала, что сейчас ей нужно проделать все начерно, на
потом, - чтобы было на что опереться воспоминаниям.
Могилу обхлопали лопатами, обставили венками, растрясли над
шелковой хвоей большие цапленогие гвоздики. Взамен покупных
цветов Катерина Ивановна на обратном пути набрала горячих
одуванчиков - они сильно мазались желтым, и в одном цветке
шевелился, загребая волосяными лапками, черный, как свежая тушь,
будто только что покрашенный жучок. Было странно возвращаться
налегке мимо чужих могил - глядя вокруг, Катерина Ивановна мирно
думала о том, что, может быть, люди после смерти всего лишь
уменьшаются в размерах и живут в своих жестяных хибарках или
гранитных домах, а у некоторых есть целые старинные усадьбы с
колоннами и почернелой мраморной резьбой.
В столовой, снятой для поминок, Катерина Ивановна поставила
одуванчики в стакан - оборванные стебли сразу закурчавились, - и
стала смотреть на развалившийся букетик, подпершись и мигая
редкими ресницами, между которых на левом веке сидела мягкая
хлебная родинка. Есть она не могла - глотание каждого куска было
для нее как операция, - но от души немного отлегло. Ей
показалось правильным, что на кладбище она была бесчувственная,
как мать, и что теперь у нее, как и у матери, есть цветы, уже
полуувядшие, с торчащим из сонных головок желтым пухом и пером.
К Катерине Ивановне обращались, трогали ее руку, лежавшую на
столе как большая темная вещь с блестящими часами, осторожно
посматривали на нее, уступая друг другу и дожидаясь очереди.
Многие здесь, конечно, знали, что Катерина Ивановна только
сегодня и начинает жить. Кухня гремела, будто джазовый оркестр,
в дверь со двора заглядывали пропыленные пацаны, между которых
была одна девчонка в очень грязном платье, с развязавшейся
лентой в овсяных волосах. Временами Катерине Ивановне чудилось,
что она сидит перед своим букетом, будто тихая невеста.
Застолье, поначалу тесное и смирное, скоро распалось: гости
гомонили, пересаживались на чужие места, искали, перегибаясь
через спины и столы, недопитых бутылок. Окно, вечерея, очищалось
от наждачного налета и словно вытаивало из рам, набухающих
темнотой. Небо за окном было уже светлее домов, слившихся на
ночь в одно поместительное убежище, - по нему тянулось с
перерывом узкое чернильное облако, похожее на несколько
зачеркнутых слов, и одно, с заглавным подъемом, было, вероятно,
чье-то имя. Зеленое небо уже очистилось от всех земных, висящих
и летающих предметов и теперь не принимало даже птиц, словно и
они могли раствориться, когда оно, в свою очередь, растает,
открывая звезды. В этом последовательном исчезновении завес было
для Катерины Ивановны что-то невыразимо отрадное, и она
улыбалась, сама не замечая своей расшибленной улыбки.
Но скоро Катерине Ивановне снова сделалось беспокойно. Небесная
пустота как-то отвечала пустоте половины зала, откуда забрали
столы для поминок, - между ними словно тянуло сквозняком. Кто-то
встал, зажег электричество: одна лампочка заморгала, словно ей
попала соринка, и долго не могла раскрыться, а по стенам
заплясали, внезапно заостряясь, размытые тени ночниц. Бабочки и
мошки летели на электрический свет и выполняли в его
искусственных лучах роль танцующей пыли, преувеличивая пыльный
сонный танец, показывая его угловатый, безумный вариант. Эта
взаимная подмена живого и мертвого и то, что мельчайшие частицы
ночи были такие крупные, шуршащие, с крыльями и ногами, - все
это заставило Катерину Ивановну подумать, что ночью бывает жизнь
наоборот, для которой неумершие люди всего лишь неодушевленные
куклы. Лица вокруг Катерины Ивановны были сплошь знакомые, но
совершенно без имен и фамилий, странно от этого повеселевшие.
Катерина Ивановна узнавала только Маргариту, ходившую с
тяжелыми, дрожащими подносами компота, печально отворотив лицо.
Был еще художник Сергей Сергеич Рябков, сидевший очень прямо,
похожий на прялку со своей огромной серой бородищей: ни на кого
не глядя, он сооружал из посуды какую-то абстрактную композицию,
без церемоний прихватывая у соседей вилки и ножи. И всем им
чего-то не хватало без мамы, какого-то правдоподобия. Многие
здесь совсем не знали ее или видели пару раз, но у Катерины
Ивановны было такое чувство, будто именно мать знакомила ее со
всеми этими людьми, и теперь, после ее смерти, с ними
прерывается всякая связь. По той же логике вещей Катерина
Ивановна чувствовала себя выселенной из своей - наконец-то
полностью своей - однокомнатной квартиры.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.1249 сек.