Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Гуреев В. - Калугадва

Скачать Гуреев В. - Калугадва

    Посвящается отцу
    1. Комната
Женя проснулся оттого, что ему показалось - кто-то гладит его по лицу.
Наверное, мама. Открыл глаза, но в комнате никого не было.
За стеной гости пели пьяными голосами. Выцветшими голосами. Старухи выли.
Они не прекращали выть с тех пор, как вернулись с кладбища,- сначала от
голода, потом от обиды, а теперь у них пучило животы.
Женя вышел в коридор - тут было темно, на ящике у двери спал отец Мелхиседек
Павлов, его еще называли просто - отец Павлов, как отец Павел-Савл. Он
развалил обросшие глиной гигантские кирзовые сапоги, ведь старательно же
отслужил погребальный чин, совершенно вымок под дождем, замерз и
проголодался изрядно - вот его теперь и сморило.
Гроб неровно вынесли из церкви и понесли через поле к погосту, ноги увязали
в грязи, ветер раскачивал деревья, собаки дрались.
Женя наклонился, и поцеловал руку отцу Павлову, и погладил его по лицу,
спящего, тот задергал головой, зарычал, но не проснулся, а вскоре так и
вообще оказался на полу, подоткнув под себя лыжную палку,- столь умаялся за
день, сколь смог. По долгу службы.
Дверь из залы открылась, мелькнула часть стола, гости. У окна сидела Фамарь
в черной косынке. Женечка всегда знал старуху одинаково старой, поджимающей
губы, и они у нее белели оттого. Рядом с ней сидел дед. Вернее сказать,
истукан онемевшего деда, что не выпускал из рук мокрого полотенца,-
интересно, однако, какое же у него было нынче сморщенное лицо, делавшее его
похожим на больного плаксивого ребенка. Сидели еще какие-то родственники,
древние подруги Фамари Никитичны, приживалки, затравленно озираясь по
сторонам, ковырялись в салате из вареной свеклы и репы.
Женя присел на ведро, ведь все они тоже сидели в раме дверной коробки,
сидели под портретом Лиды, перевязанным черной газовой лентой для волос.
В коридор вышел Серега, икнул.
- Вишь, как, малец-то, получилось, приказала мамка долго...- Его шатало.
Держась за стену, Серега добрался до туалета, потом вышел, дверь
захлопнулась, перестав освещать Женю, отрезав тени.
Опять стало темно.
Женя на ощупь пробрался к комнате матери. Зашел. Тут вкусно пахло сырой
затхлостью, обои вздулись и трещали, когда протапливали печь, зеркало
задернуто сукном, а иначе и быть не могло, потому как лампу с налетом
извести и клея вывернули, провода перемещались в поле стены, вдоль двери
перемещались, а на потолке свет уличных фонарей рисовал ветки, раскачиваемые
ветром. Женя подумал: осень, ежедневный дождь, волглые листья залепливают
окно, жесть с крыши сарая улетела, скоро снег.
Теперь голоса звучали где-то очень далеко, и, может быть, впервые в доме
сделалось тихо, и можно было спокойно смотреть туда, где существовала аллея,
скамейки, зеленый дощатый забор без щелей, скелет кровати - пружинами в
темноту, без полосатого, пахнущего мочой тюфяка, перепаханная кривая дорога,
тянущаяся к краю леса, часть поля и рыжие песочные горы на глиняных
разработках, обозреваемые по касательной к плоскости пыльного, покрытого
мушиными трупами подоконника. А еще дальше - на огороде - огромная ржавая
бочка из-под топлива, в которой обмывали мышей, раздавленных железной рамой
на пружине.
Женя подошел к подоконнику, воображая его почти настоящим кладбищем, на
котором и похоронили его мать. Ну, разумеется, разумеется, игрушечным -
кресты из спичек, ограды из клееных коробков, свежая земля (из горшков для
домашних растений), размятая пальцем, и резиновые трубы-кишки, из которых на
кафельные столы льется вода. Старые маленькие старательные девочки погребали
тут своих любимых голеньких куколок - целлулоидных, целомудренных,- обряжали
их в дырявые войлочные подстилки и... в добрый путь!
Потом Женечка прилег на мамину кровать и вспомнил, как в конце лета ему
приснился страшный сон и он, в слезах, прибежал сюда и лег рядом с мамой, а
панцирная сетка - продавленная - свалила их в кучу. Стало жарко, но он
уснул, улыбаясь.
Женя стал раскачиваться на кровати, ведь теперь это можно было делать
совершенно безнаказанно и не бояться старых, расслоившихся пружин, что
прорвут блин тюфяка и вопьются в бока и попу... По крайней мере именно так
ему всегда говорила мама: "Смотри, будешь раскачиваться на кровати, пружины
вопьются тебе в бока и попу!"
Весело.
Кажется, еще утром Женечка сидел на лестнице, на старых деревянных ступенях,
на мохнатых холмах, оставленных заколачивающими шаги-гвозди сапогами, тут же
в матового стекла колпаке была лампа-дежурка. Бабка суетилась, скоро должны
были привезти гроб из морга или даже уже везли его.
За забором у Золотаревых завыла собака: сначала она скреблась когтями в
заколоченную калитку черного хода на огород, потом, исходя слюной, пыталась
ухватить зубами собственный ошейник - столь идиотское занятие,- вертелась,
приседала, облепила толстый, как труба, хвост куриным пометом.
И завыла, как почувствовала.
Во двор въехал грузовик, стал разворачиваться, сдавая задом к крыльцу. Свора
каких-то родственников, теток, паломников, татар, газокалильных ламп,
керосиновых ламп, стариков-канониров из инвалидной роты в медвежьих шапках,
манчьжурцев, дребезжащих на сквозняке старух, клеенчатых, залитых кровью
фартуков, разносчиков кипятка, горюнов и землекопов облепила высокие борта,
колеса и кабину. Жене показалось, что многие уже были пьяны. Они приглашали
водилу зайти обогреться - начал накрапывать дождь, обещали угощение и
выпивку. Даже дед что-то бесшумно вещал, перемешивая ватой губ в беззубой
дырке рта.
Соседские мужики уже сидели в кузове и с уважением щупали черный ситец,
которым был оббит гроб, тихонько переговаривались, потом закурили.
Фамарь Никитична держала Женю за руку. Вдруг водила, его, кажется, звали
Голованом, заблажил дурным ржавым голосом кирного дебила:
- Ну, чео-о, блядь, стали? Давай выгружай ее! Мне еще на лесопункт конец
делать!
Женя вздрогнул. Как по команде бабки завыли, морща свои и без того маленькие
лица, глазки копеечкой, куриные шеи, а мужики, покидав окурки, поволокли
тяжесть по доскам кузова, перегружая гроб на подставленные для того плечи.
А потом был весь следующий день, расцвеченный жидким глиняным редколесьем
поздней осени. Туман двигался вместе с низким небом. Пахло ледяным зубным
настоем заиндевевших лежалых листьев.
Женя вышел со двора. Улица была завалена дровами, привезенными по случаю на
лесовозе. Где-то за забором ревела бензопила, черной трухлявой корягой
упиралась в небо вымороченная колокольня на Филиале, у соседей гудела
паяльная лампа, тянуло бензином и вонючей щетиной - палили борова. В длинной
дренажной канаве дрожал пуховый студень - здесь жили толстозадые прожорливые
утки со своими костяными глотками.
Женя спустился к карьеру. У самой воды, на врытой в землю бочке сидел Леха
Золотарев, трава была вытоптана совершенно.
Женечка представил себе, что на дебаркадере толпились люди и некто, столь
малоразличимый из них, уронил в глубину мутной цементной воды суповой
половник. Половник блеснул своим фальшивым серебром и исчез, зарылся в ил, а
ведь его вполне можно было бы приспособить к ловле слизней в луже у
водоразборной колонки или выкапыванию червей.
Леха ковырял матового цвета болячку на губе.
- Помочь? - усмехнулся Женя.
- Не-е, я сам, мне дома мать не разрешает ковырять, говорит, будет заражение
крови - и все, помрешь...- Леха косил глаза, оттягивал губу, морщился.
- Паром ждешь?
- Ну! - Леха кивнул.- Тебе собака не нужна?
- Не-а, не нужна.- Женя отвернулся.
- Жаль, а то мать говорит - пусти ты ее в лесу или утопи где, старая,
скотина, стала, воет, блажит, житья от нее нет.
Вообще-то тут все действительно ждали парома, чтобы переправиться на тот
берег, ведь многие из стоявших на дебаркадере работали в мастерских, ждали
эту ржавую лоханку, в каких, как правило, с полей вывозят навозные кучи,
реже - глину. По дренажным путям.
- Говорят, к тебе отец приехал?
Женя вздрогнул.
- Злой, что ли?
- Не знаю, я с ним еще не разговаривал, он на похороны опоздал...
- А может, он даже и добрый? - Леха пожал плечами, в том смысле что он и сам
сомневается.
-... а ты ее отрави!
- Кого отравить?
- Ну собаку свою и отрави, если старая стала, сам же говорил.
Леха уставился на Женю.
- Да жалко вроде.
- А утопить не жалко? - Женя усмехнулся.- Привязать к ошейнику камень и
закинуть подальше в карьер, пускай поплавает. А она еще будет кричать:
"Леша, Леша, спаси меня и сохрани!" Это так бабка моя говорит: "Спаси и
сохрани". А потом и захлебнется, в общем, все как положено...
В водяных кустах запутались цветные пятна нефти, пошли волны. Кряхтя и
отплевывая кипяток, к дебаркадеру подвалил паром, нарисовав в глазах
лебедку, троса, длинные вытертые поручни, треснутое и заклеенное газетой
стекло рубки. Кинули трап. На берег вышли приехавшие из мастерских и
кирпичного завода. Кочегар делал неприличные жесты контролеру. Все вышли и
стали подниматься на холм к поселку.
Женя встал.
- Ладно, пошли на Филиал костер жечь.
Леха обернулся.
- Можно вообще-то. Удобрением, например. Оно у нас на чердаке припасено, а
матери скажу, что костью поперхнулась.
- Зачем это?
- Как это зачем? Удобрения нигде нет, а нам еще гряды присыпать.
- Ну присыпай тогда.
Леха продолжал сидеть у воды.
- Ты идешь?
Такой толстый ушастый воротник пальто, спина зашита в нескольких местах,
какие-то узоры шитья и прилипшая глина. Резиновые сапоги выглядывают из
норы, откуда пахнет горячей капустой, извалянной в каше. Шапки почти не
разобрать, ведь она хоронится. Может быть, шерстяная.
Скользко. Здесь мелководье.
Женя подошел и толкнул пальто в воду. Оно мгновенно набухло и превратилось в
колокол.
- Ты чео-о, Жень, одурел совсем? - заорал Золотарев.- Давай вытаскивай меня,
чео-о уставился?!
Потом допоздна жгли на Филиале костер и сушили одежду.
Ночью Женя проснулся оттого, что ему показалось, что кто-то гладит его по
лицу, наверное, мама. Открыл глаза, но в комнате никого не было.
Были только слова отца Мелхиседека: "О славлю тебя, жена, что подвизаешься
здесь в кущах непроходимых, вознесенных трезвением и страстей
строительством, столь влекущими твою натуру - тоскующую, одинокую,
романтическую, а порой и одноглазую..." Фамарь Никитична одобрительно кивала
головой. Вдруг все переглянулись и улыбнулись. Во славу Божию. Во славу
Божию.
Гости засмеялись: смотри, смотри - приехал-таки.
- Что же ты опоздал, братан? - Серега приподнялся из-за стола.
Женя хорошо услышал этот вопрос и сел на кровати.
Кто приехал? Кто опоздал?
В комнате стало совершенно тихо, скорее непроницаемо для посторонних звуков
- потолка было уже не различить, он растворился в вышине. Столь было странно
и одновременно обыденно в этой сырой мгле вдруг услышать гудящий печной
чугунной заслонкой голос бабки: "Женя, иди поздоровайся с отцом".
Потом Серегу поволокли из-за стола, он что-то кричал, выволокли на кухню,
засунули в мойку головой и пустили воду.
Гости запели. Женя вышел в коридор: дед спал на скамейке у двери, Фамарь
Никитична скрежетала зубами во сне. В зале.
Спустился по лестнице и вышел на улицу.
Женя подумал о том, что хорошо бы завтра пойти на карьер и посмотреть, как
приходит паром, привозит работающих в мастерских и на цементном заводе. С
собой на карьер можно взять и Леху Золотарева, а потом пойти на Филиал и
пожечь костер.
Теперь с карьера доносился лай собак, ветер отсутствовал. Крыльцо,
деревянная приступка, скользкие поручни и дорожка к воротам еще хранили
воспоминания о Лиде разбросанными и уже почти ободранными еловыми ветками.
Через огород Женя пробрался к сараю - у входа горел свет.
Раньше здесь дед, как он говорил, "баловался с инструментом", потом сарай
забросили, потекла крыша - жесть улетела, окно заткнули мешком из-под
удобрения, пол погнил. Вообще-то малоприятная местность, какая-то безлюдная,
глухая и чрезмерно сырая. Теперь же, по бабкиному хотению - "Не пущу ирода в
дочкину комнату, пусть, как пес, в сарае ночует",- здесь должен был спать
отец - "Не пущу ирода в дочкину комнату, пусть, как пес, в сарае ночует, как
живет, так пусть и ночует - под забором!".
И уже после этого разжились низкими скрипучими козлами, когда гроб стащили с
грузовика, его поставили на эти низкие козлы, к земле расположив его тем
самым, но исходил снизу холод, и даже лом не втыкался в смерзшийся песок,
звенел, дудел, а еще разжились тюфяком, набитым соломой, дед приволок из
кладовки старое одеяло.
Женя открыл дверь - тут было как в комнате: вкусно пахло сытой затхлостью,
обои вздулись и трещали, когда протапливали печь, но ее никогда не топили
здесь по причине ее отсутствия, зеркало, задернутое сукном, а иначе и быть
не могло, ведь лампу с налетом извести и клея вывернули, полоска света с
улицы проехала по отошедшим от пола и загнувшимся плинтусам, выхватила стол,
обшитый картоном,- гвозди, скобы, проволока, висящее на ней чучело собаки,
шкаф, раньше стоявший в комнате матери, ящик, на котором лежали вещи отца.
Все столь знакомо...
За забором у Золотаревых, видно, проснулась собака, она загремела цепью в
очке покосившейся конуры, зевнула, прилегла на ступеньку, шевеля своими
острыми мохнатыми ушами.
Женя смотрел на отца.
Отец спал - он казался каким-то маленьким, укутанным, замерзшим. Женя
воображал себе, как его отец завернулся в старое одеяло, как подогнул ноги,
как сопел во сне, стонал, чесал заросшую щеку, как положил под голову
свернутую дедову шинель.
"Зачем ты приехал? Зачем? Отвечай!" Вдруг стало душно. Отец завертелся на
хрустящем тюфяке, Женя попятился к двери, наступив в темноте на банку из-под
солидола. Банка с грохотом помчалась по непригнанным доскам пола.
Сквозняк.
"Кто тут?" - закричал спросонья отец. Этот крик из трубы в окружении зубов,
в клоках желтой ваты в сравнении с погребальной урной или бетонной урной,
выкрашенной нитрой, продолжал вертеться, продолжал вопрошать в темноту,
ринулся, ринулся ведь по следам своих горячих слюней, сбегавших по узенькому
желобку. Прикусил язык. Он завыл от боли.
Женя догадался: отец, наверное, испугался, подумал, что его пришли убивать
среди ночи в чужом поселке, в сарае, где из щелей тянуло огородной дрянью
перекопанной на зиму земли.
"Кто здесь?! Кто здесь?!" - ходящий и невидимый, смотрящий и дышащий
кипятком. Женя захлопнул дверь, все погрузилось в темноту. Вот придет
дед-дедушка, похожий на Николая Угодника с бородой, и побалуется с
инструментом, с топориком, например.
Отец стал метаться, стал проситься, стал греметь полностию погребенным в
бочке, стал вопрошать, извиваясь и кривляясь отвратительно: "Кто ты? Кто ты?
Чего тебе от меня надо?"
- Дед, дедушка, а, дедушка! Не слышит, что ли? Приди сюда, завернувшись в
простыню, примись сноровисто орудовать ножовкой, посыпая приступку желтыми
опилками - "Вот сейчас несущие подрежем, а потом и само пойдет...".
- Открой дверь, слышь, открой! Кто тут?!
- Это же я, твой сын Женечка!
- Не знаю я никакого Женечку! Изыди, сатана!
Женя побежал по огороду. За спиной раздался треск рухнувших балок, хотя нет,
сначала сарай зашатался, наружу полезли гвозди, и повалился набок. Отцовский
голос, что исходил из недр, перешел на хрип. У Золотаревых за забором собака
начала рваться с цепи, включили свет:
- Что у вас там происходит? Полпервого ночи! Совсем обалдели!
Вот и побаловались с инструментом, с каким-нибудь штангенциркулем степенным.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0762 сек.