Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Уильям Гасс - Мальчишка Педерсенов

Скачать Уильям Гасс - Мальчишка Педерсенов

   Повесть
   Перевод В.Голышева
   Часть первая

   1

   Большой Ханс закричал,  и я вышел. В хлеву было темно, а на снегу го-
рело солнце. Ханс  что-то нес от яслей.  Я крикнул,  но Ханс не услышал.
Когда я подбежал к крыльцу, он уже был в доме.
   Он принес мальчишку Педерсенов. Ханс положил его на стол, как окорок,
и стал наливать чайник. Он ничего не говорил. Наверно, решил, что  крик-
нул раз - и хватит шуму. Мама снимала с мальчишки  одежду,  залубеневшую
от мороза. Она дышала с присвистом. Чайник налился, и Ханс сказал:
   Принеси снегу и зови отца.
   Зачем?
   Принеси снегу.
   Я взял из-под раковины большое ведро и лопату возле печки. Я старался
не торопиться, и никто ничего не говорил. У крыльца был сугроб, я  нарыл
оттуда. Когда принес, Большой Ханс сказал:
   Тут угольная пыль, неси еще.
   Уголь не вредный.
   Неси еще.
   Уголь греет.
   Этого мало. Заткнись и отца зови.
   Мама раскатывала на столе тесто, и Ханс  кинул  мальчишку  Педерсенов
туда, как начинку. Почти вся его одежда уже валялась на полу,  напускала
лужу. Ханс начал тереть ему лицо снегом. Мама перестала снимать  с  него
вещи и просто стояла возле стола оттопырив руки, как будто они мокрые, и
глядела сперва на Ханса, потом на мальчишку.
   Зови отца.
   Зачем?
   Сказано тебе.
   Отец же. Он это.
   Я знаю. Зови.
   Я нашел картонный ящик из-под сгущенки и нагреб в него снегу.  Оказа-
лось маловато, как я и думал. Нашел еще один,  из-под  консервированного
супа. Выбросил из него тряпки и губки и тоже  набил  снегом  -  разобрал
весь сугроб. Снег протает сквозь дно, но это не мое дело. Мальчишка  уже
лежал голый. Я был доволен, что у меня длиннее.
   Похож на больного поросенка.
   Заткнись и зови отца.
   Он спит.
   Да.
   Не любит, когда будят.
   Знаю. Хуже твоего, что ли, знаю? Зови.
   Что от него проку?
   Нам нужно его виски.
   Оно ему самому нужно. В морде щель залить. Если осталось чем.
   Чайник свистел.
   А с этим что делать? спросила мать.
   Погоди, Хед. Ну-ка, зови. Я устал разговаривать. Зови, слышишь?
   С этим что делать? Все мокрое, сказала она.
   Я пошел будить отца. Он не любил, когда его поднимали. Ему  далеко  и
тяжело выбираться оттуда, где у него сон. А до мальчишки Педерсенов  ему
столько же дела, сколько мне. Мальчишка Педерсенов - это просто мальчиш-
ка. Он мало значит. Не то что я. И папа  разозлится  сослепу,  выбираясь
оттуда, где у него сон. Я решил, что ненавижу Большого Ханса - хотя  для
меня это никакая не новость. Я  ненавидел  Большого  Ханса,  потому  что
знал, как заморгает на меня папа - как будто я снег под солнцем  и  хочу
его ослепить. Глаза у него были старые и всегда-то плохо видели,  а  на-
лившись виски, выпучатся на меня и загорятся красной  злобой.  Я  решил,
что и мальчишку Педерсенов ненавижу - за то, что умирает там без меня  и
даже посмотреть не могу на это, - умирает, чтобы Хансу было интересно, а
я должен наверх идти по скрипучей лестнице и выстуженному коридору туда,
где папа лежит, как куча навоза под снегом, храпит и свищет. Плевать ему
на мальчишку Педерсенов. Ему мальчишка Педерсенов ни к чему. Ни к  чему,
чтобы его будили, сливали его выпивку мальчишке в зоб, а вдобавок занач-
ку его раскрыли. Это его и трезвого разозлило бы. Я старался не спешить,
хотя зяб и мальчишка Педерсенов лежал на кухне.
   Отец был весь завален, как я и думал. Я толкнул его в плечо и  позвал
по имени. Имя, наверно, он услышал. Храпеть перестал, но не пошевелился,
только отвалился вбок, когда я его толкнул. Одеяло сползло с  его  тощей
шеи, и я увидел его голову, всю в белом пуху, как одуванчик, но лицо бы-
ло повернуто к стене, бледная тень носа лежала на штукатурке, и я  поду-
мал: сейчас ты не очень-то похож на пьяного драчуна. Но что он  спит,  я
не был уверен. Затейливый был, гад. Имя свое услышал. Я тряхнул его  по-
сильнее и подал голос: пап-пап-пап.
   Я слишком низко наклонился. Знал же его. Он всегда спал у стенки, и к
нему приходилось тянуться. Хитрый. Всегда брал врасплох. Я  помнил  это,
но думал про мальчишку Педерсенов, голого, в тесте. Когда папа  выбросил
руку, я пригнулся, но он попал мне сбоку по шее, глаза затянуло слезами,
и я отпрянул, чтобы прокашляться. Отец лежал на боку, глядел на  меня  и
моргал, а кулак его отдыхал на подушке.
   Пошел отсюда к черту.
   Я ничего не сказал - в горле что-то мешало, - но следил за ним. К не-
му подойти - все равно что к злой кобыле сзади. Но что ударил меня - хо-
рошо. Не попал бы - еще хуже разозлился бы.
   Пошел отсюда к черту.
   Меня Ханс послал. Велел тебя разбудить.
   Блин коровий твоему Хансу. Пошел отсюда.
   Он нашел возле яслей мальчишку Педерсенов.
   Пошел к черту.
   Папа натянул одеяло. Стал пробовать, какой у него вкус во рту.
   Мальчишка замерз, как насос. Ханс трет его снегом. Принес его на кух-
ню.
   Педерсен?
   Нет, па. Мальчишка Педерсенов. Мальчик.
   Из яслей украсть нечего.
   Не красть, па. Он там лежал, замерз. Ханс нашел его. Он там лежал,  а
Ханс его нашел.
   Отец засмеялся.
   Я в яслях ничего не прятал.
   Ты не понял, па. Мальчишка Педерсенов. Мальчишка...
   Хрен ли там не понять.
   Папа поднял голову и выпучился и жевал зубами место, где раньше отра-
щивал усы.
   Хрен ли не понять. Не знаешь, что ли? Видеть его не хочу,  Педерсена.
Засцыха. Фермер херов. На что он мне. Чего он пришел-то? Катись к черту.
И не возвращайся. Узнай, чего там на хрен. Дурак. И ты, и  Ханс.  Педер-
сен. Засцыха. Фермер херов. Не приходи больше. Катись. Мля.  Пошел,  по-
шел. Пошел.
   Он кричал, сопел и сжимал кулак на подушке. Волосы у него на запястье
были черные и длинные. Они загибались на рукав ночной рубашки.
   Меня Ханс послал. Большой Ханс сказал...
   Блин коровий твоему Хансу. Он еще хуже коровий блин, чем ты.  Толстый
вдобавок. А? Я его проучил и тебя проучу. Пошел. Или горшок бросить?
   Он совсем было хотел встать, и я выскочил, хлопнув дверью. Он уже по-
нял, что не сможет уснуть от злости. Тогда он начинал швыряться. Однажды
погнался за Хансом и вывалил через перила горшок. Папа хворал животом  в
этот горшок. Ханс взял топор. Он даже вытираться не стал и  успел  пору-
бать часть папиной двери, пока не остыл. Остыл бы, может, и  раньше,  но
папа там заперся и хохотал так, что трясся весь дом. Когда папа  вспоми-
нал горшок, он становился ужасно веселым. Я чувствовал, что это воспоми-
нание живет в них обоих, шевелится у них в груди, как смех или  рычание,
- рвется на волю, как зверь. Пока я шел вниз, было слышно папину ругань.
   Ханс положил на грудь и живот мальчишке парные полотенца. И  растирал
ему ноги и руки снегом. Талая вода и вода с полотенец стекала  на  стол,
тесто под мальчишкой размокло и липло к спине и заду.
   Он не хочет просыпаться?
   Что там папа?
   Когда я уходил, он проснулся.
   Что сказал? Ты принес виски?
   Сказал: блин коровий Хансу.
   Не нахальничай. Ты спросил его про виски?
   Да.
   Ну?
   Он сказал: блин коровий Хансу.
   Не нахальничай. Что он собирается делать?
   Спать, похоже.
   Ты достань мне виски.
   Сам пойди. Топор возьми. Папа топоров до смерти боится.
   Слушай меня, Йорге. И не нахальничай.  Мальчишка  сильно  замерз.  Не
волью в него виски - может умереть. Хочешь, чтоб он  умер?  Хочешь?  Так
поди к отцу и принеси виски.
   Плевал он на мальчишку.
   Йорге.
   Плевал он. Совсем плевал. И мне неохота, чтобы  голову  разбили.  Ему
плевать, а мне неохота, чтоб в меня говном кидались. Ему на все плевать.
Ему бы только виски было и чтобы щель в своей морде залить. Напиться как
свинья - больше ничего не надо. А на остальное ему плевать. На все. И на
мальчишку Педерсенов. Фермер херов. И на мальчишку его.
   Я возьму виски, сказала мама.
   Я бы Ханса туго завел. Я уж готов был отпрыгнуть, но когда мама  выз-
валась взять виски, он удивился не меньше меня и осел. Мать не подходила
к отцу, когда он отсыпался. Давно уже. Много лет. Утром, когда она  мыла
лицо, она первым делом видела шрам на подбородке, куда  угодила  подкова
его башмака, - и, может, видела, как он опять летит,  выпуская  на  лету
грязный носок. Ей это, наверно, не труднее  было  вспомнить,  чем  Хансу
вспомнить, как он бросился за топором, весь  заляпанный  папиным  кислым
желтым поносом.
   Нет, ты не ходи, сказал Большой Ханс.
   Пойду, раз виски нужно.
   Ханс покачал головой, но не стал ее останавливать - и я тоже. Если бы
остановили, пришлось бы идти одному из нас. Ханс еще тер мальчишку  сне-
гом... тер... тер.
   Принесу снегу, сказал я.
   Я взял ведро и лопату и отправился на крыльцо. Не знаю,  куда  ходила
мама. Я думал, она сходила наверх, и ожидал это  услышать.  Она  удивила
Ханса не меньше, чем меня, сказав, что сама сходит, а потом еще раз уди-
вила - вернувшись чуть не сразу: потому что, когда я принес снег, бутыл-
ка с тремя белыми перьями на наклейке была уже тут как тут и Ханс серди-
то держал ее за горлышко. Он подозрительно и осторожно шарил в ящике,  а
бутылку держал, как змею, на вытянутой руке. Он был ужасно  зол,  потому
что ожидал от матери чего-то решительного, даже героического... я  пони-
маю его... понимаю: иногда мы думали одинаково; а маме ничего такого и в
голову не приходило. С ней никак нельзя было отыграться. И это не то что
тебя надувают на ярмарке. Там они всегда норовят, и ты  этого  ждешь.  И
Ханс отдал маме что-то от себя, - в нас обоих это было, когда мы думали,
что она пойдет прямо к папе, - отдал  что-то  важное,  какое-то  хорошее
чувство; но она не знала, что мы ей его отдали, и  поэтому  вернуть  его
было не просто.
   Ханс наконец срезал фольгу и отвернул крышку. Он рассердился,  потому
что понять это можно было только так: мать нашла один из папиных  загаш-
ников. Нашла и не сказала ни слова, хотя мы с Большим Хансом искали  без
конца - искали всю зиму, искали каждую зиму с той весны, когда у нас по-
явился Большой Ханс и я заглянул в уборную и нашел первую заначку.  Пря-
тать папа был мастер. Он знал, что мы ищем, и веселился. А тут  -  мать.
Нашла она скорее всего случайно, но ничего не сказала, и  мы  не  знали,
давно ли это случилось, и сколько еще она нашла, ничего нам  не  сказав.
Папа-то догадается. Иногда казалось, что он не догадывался: либо так хо-
рошо спрячет, что сам найти не может, либо, не найдя где-то, думает, что
не прятал тут или спрятал, но уже выпил. А про эту он догадается, потому
что мы из нее отлили. Тут и дурак догадался бы, в чем дело. Если узнает,
что нашла мама, - тогда держись.  Он  гордился  своим  умением  прятать.
Больше ему нечем было гордиться. Перехитрить Ханса и меня - это была за-
дача. А мать он невысоко ставил. Вообще ни во что  не  ставил.  И  вдруг
окажется, что женщина нашла, - тогда держись.
   Ханс налил в стакан.
   Положишь на него еще полотенца?
   Нет.
   Почему? Ему же нужно греть тело?
   Где морозом прихватило - нет. Обмороженному тепло  вредно.  Потому  и
положил полотенца на грудь и живот. Он должен медленно  оттаивать.  Пора
бы знать.
   Полотенца пустили краску.
   Мама тронула ногой одежду мальчишки.
   Что с этим делать?
   Большой Ханс налил виски мальчишке в рот, рот наполнился, но в  горло
не пошло, а потекло по подбородку.
   Ну-ка, помоги посадить. Надо рот ему открыть.
   Я не хотел к нему прикасаться и ждал, что Хансу поможет мама, но  она
все смотрела на одежду мальчишки, на лужу вокруг и даже не шелохнулась.
   Давай, Йорге.
   Сейчас.
   Поднимай, не ссовывай... поднимай.
   Сейчас. Поднимаю.
   Я взял его за плечи. Голова у него откинулась. Рот открылся. Кожа  на
шее натянулась. Холодный.
   Подержи ему голову. Задохнется.
   У него рот открыт.
   Горло заперто. Задохнется.
   И так задохнется.
   Голову ему подними.
   Не могу.
   Не так держи. Обхвати руками.
   Черт.
   Он был холодный. Я осторожно обхватил его рукой.  Ханс  сунул  пальцы
ему в рот.
   Теперь точно задохнется.
   Молчи. Держи, как я велел.
   Он был холодный и мокрый. Я поддерживал его за спину.  На  ощупь  был
мертвый.
   Наклони ему голову назад... не сильно.
   На ощупь был холодный и склизкий. Наверняка умер. У нас на кухне  ле-
жал мертвец. Он был мертвый с самого начала. Незаметно  было,  чтобы  он
дышал. Он был ужасно тощий, ребра торчали.  Мы  собирались  его  запечь.
Ханс поливал его соусом. Я обнимал его одной рукой, чтобы он  не  падал.
Он был мертвый, а я его держал. Я чувствовал, как у меня дергается  мус-
кул.
   Черт возьми.
   Он мертвый. Мертвый.
   Ты уронил его.
   Мертвый? сказала мама.
   Он мертвый. Я чувствую. Мертвый.
   Мертвый?
   Ты совсем не соображаешь? Голову ему уронил на стол.
   Он мертвый? Мертвый? сказала мама.
   Да нет, черт, нет еще, не мертвый. Смотри,  что  ты  наделал,  Йорге,
виски всюду разлилось.
   Мертвый же. Мертвый.
   Еще нет. Нет пока. Хватит орать, держи его.
   Он не дышит.
   Нет, он дышит. Держи его.
   Не буду. Не буду держать мертвеца. Сам держи, если хочешь. И  поливай
его виски, если хочешь. Что хочешь, то и делай. А я  не  буду.  Не  буду
держать мертвеца.
   Если он мертвый, сказала мама, что нам делать с его вещами?
   Йорге, черт бы тебя взял, поди сюда...
   Я пошел к яслям, где Ханс его нашел. Там еще осталась ямка в снегу  и
следы, незаметенные. Мальчишка, наверно, шел без сознания - так они пет-
ляли. Я видел, где он вперся прямо в сугроб, а потом попятился  и  пова-
лился возле яслей, может стукнувшись о них перед тем, как упал, и  потом
лежал тихо, так что снег успел набраться вокруг, а чуть погодя  и  вовсе
бы его накрыл. Кто его знает, подумал я, метель такая,  что  мы  бы  его
только весной увидели. Хоть он и мертвый у нас на кухне, я был рад,  что
Ханс его нашел. Я вообразил, как однажды утром выхожу из дома  -  солнце
высоко и греет, со стрех капает, снег конопатый от капели, лед на  ручье
иссосан, - выхожу, иду по насту к яслям... иду играть в мою игру с  суг-
робами... и вообразил, что проигрываю, пробиваюсь сквозь большой сугроб,
всегда спавший возле яслей, и ногой натыкаюсь на него, на мальчишку  Пе-
дерсенов, который свернулся калачиком и уже отмякает.
   Это было бы похуже, чем держать его тело на кухне. Случилось бы  нео-
жиданно во время игры - и это было бы хуже. Никакого предупреждения, ни-
как не подготовиться к тому, что произойдет, не сообразить, на что натк-
нулся, пока не увидишь, - даже если бы  старик  Педерсен  приехал  между
вьюгами искать мальчишку и все бы поняли, что мальчишка лежит где-то под
снегом; что, может быть, после сильного ветра  кто-нибудь  заметит  его,
как черный оголившийся камень среди поля,  а  скорее,  по  весне  найдет
где-нибудь на пастбище, оттаявшего, в грязи, и отнесет в  дом,  а  потом
повезет к Педерсенам, чтобы отдать матери. Даже тогда - если бы все  про
это знали и надеялись, что найдет его кто-нибудь из Педерсенов  и  самим
не придется выковыривать его из грязи или тащить из лесу в сопревшей  за
зиму одежде, чтобы отдать матери, - даже тогда кто мог бы ожидать,  что,
пробив ногой наст, в проигранной игре с сугробом наступишь на  мальчишку
Педерсенов, скорчившегося возле яслей? Хорошо, что Ханс сегодня наткнул-
ся на него, хоть он и мертвый лежит у нас на кухне и  мне  пришлось  его
держать.
   Если бы Педерсен приехал спросить про мальчишку - подумав,  например,
что мальчишка добрался до нас и пережидает метель,  чтобы  вернуться,  -
папа встретил бы его, завел в дом выпить и сказал бы, что сам виноват  -
нагородил у себя снеговых щитов. Если я знаю папу, он посоветует  Педер-
сену поискать в сугробах, под своей городьбой, а Педерсен так  разозлит-
ся, что кинется на папу, а потом выбежит вон,  призывая  на  его  голову
божью кару, как он всегда  любит  делать.  Но  раз  Большой  Ханс  нашел
мальчишку и он лежит мертвый у нас на кухне, папа Педерсену много  гово-
рить не станет. Поднесет ему выпить, а о снежных щитах - молчок.  Педер-
сен мог приехать еще утром. Это было бы лучше всего, потому что папа еще
спал бы. А если бы спал, когда пришел Педерсен, то про снеговые щиты  не
сказал бы, выпить Педерсену не поднес, гнутым хером, говнометом и засцы-
хой не назвал бы. Педерсен бутылку не оттолкнул бы,  жвачку  в  снег  не
сплюнул бы, бога бы не призвал, а забрал бы мальчишку  и  отправился  бы
восвояси. Я хотел, чтоб Педерсен приехал поскорее. Чтобы забрал из кухни
холодное мокрое тело. А то в животе у меня было так, что и поесть сегод-
ня не надеялся. Я знал, что в каждом куске буду видеть мальчишку  Педер-
сенов, разделанного на столе.
   Ветер стих. Солнце горело на снегу. Я все равно озяб.  Домой  мне  не
хотелось, а холод заползал в меня, как заползал, наверно, в  него,  пока
он шел. Сперва, наверно, облег его, как холодная простыня, в особенности
- ноги, и он, наверно, шевелил пальцами в ботинках и хотелось переплести
ноги, как бывает, когда ложишься в холодную постель. А потом она  согре-
вается, простыни согреваются, и  тебе  становится  уютно,  и  засыпаешь.
Только когда мальчишка уснул возле наших яслей, это было не как в посте-
ли - тут простыни так и не согрелись, и он тоже так  и  не  согрелся.  И
сейчас был такой же холодный у нас на кухне, где свистел чайник  и  мама
собиралась печь, а я стоял возле яслей и топал по снегу. Надо было возв-
ращаться. Я смотрел туда, где была дорога, но  никого  не  видел.  Видел
только бестолочь полузаметенных следов, которые терялись в сугробе. Вок-
руг - ничего. Совсем ничего - ни дерева, ни палки, ни  камня,  раздетого
ветром, ни кустика, одетого снегом, - никакой приметы на месте, где сле-
ды появились из сугроба - словно кто-то вылез из-под земли.
   Я решил войти через парадную дверь, хотя следить в гостиной  запреща-
лось. Снег доходил мне до бедер, но я думал о том, как  мальчишка  лежит
на кухонном столе, среди теста, липкого от воды и виски, словно на кухне
вдруг наступила весна - а мы все это время не знали, что  он  тут,  -  и
растопила верх его могилы, открыла его нам, окоченелого и голого; и кому
же это придется везти его к Педерсенам и отдавать матери,  раздетого,  с
мукой на голом заду?





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0546 сек.