Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Научно-фантастическая литература

Олег Корабельников. - И распахнутся двери

Скачать Олег Корабельников. - И распахнутся двери

    Жанне не дали умереть. Токсикологи знали свое дело  и  довольно  быстро
поставили ее на ноги. Она еще долго болела, но бледность лица даже шла ей.
Красота  не  подчинялась  ни  болезни,  ни  самой  смерти.  Она   казалась
неистребимой. После этого случая многие простили Жанну, хотя и  находились
люди, усмотревшие в  ее  поступке  бездарное  актерство  и  расчетливость.
"Могла бы и утопиться", - говорили о ней, но уже  не  так  ожесточенно,  а
скорее насмешливо.
   Внешне Жанна не изменилась, но переживания и близость смерти сделали ее
неузнаваемой. Теперь она сама отворачивалась от тех, кто  презирал  ее,  и
холодным взглядом отграничивалась от вновь появившихся поклонников. Только
ее мать простила сразу несуществующую вину дочери и поняла все,  но  после
выздоровления Жанны уехала в свой родной город, а здесь не было никого,  с
кем бы Жанна могла поделиться.
   Быть может, поэтому она  приходила  на  могилу  погибшего  и,  сидя  на
скамейке, придумывала  заново  его  жизнь,  свою  любовь  к  нему  и  даже
разговаривала с тем, кого почти не знала раньше. Там  она  встретилась  со
стариком и собакой.  Не  жалея  нового  плаща,  она  встала  на  колени  и
разрыдалась. Боксер деликатно отошел в сторону, а старик смущенно  хмыкнул
и сказал:
   - Что за выкрутасы, милочка? Могильная земля холодна, вы  простудитесь,
встаньте, пожалуйста. Вот и Джерри  вас  просит,  -  он  поискал  взглядом
собаку. - Перестаньте, я стар, и поступки молодых девушек  мне  непонятны.
Ну полноте, я не виню вас.
   - Что я смогу сделать для вас? - спросила Жанна. - Вам  тяжело  одному,
хотите, я буду помогать вам?
   - Я не один, у меня есть Джеральд. Но если хотите, то можете  приходить
к нам в гости. Мы постепенно привыкнем к вам и не будем судить так строго.
Но вы молоды, а любовь к умершему не может быть вечной. К тому  же  у  вас
впереди долгая жизнь, у нас же все позади...
   Так Жанна стала  посещать  этот  дом,  стараясь  хоть  чем-то  заменить
старику умершего сына. Отец держался с ней несколько отстраненно,  но  без
раздражения и позволял заходить в комнату сына,  где  все  оставалось  без
изменения. Джеральд не косился на нее, не рычал,  но  и  гладить  себя  не
разрешал, передергиваясь, словно от брезгливости. Обижаться на собаку было
глупо, а старику она старалась угодить чисто вымытым полом, вкусным обедом
и выглаженной рубашкой.
   Она все время боялась, что со стариком что-нибудь случится, что  он  не
выдержит горя и одиночества. У него часто болело сердце,  но  он  держался
стойко, никогда не жаловался, и только по бледности лица и по запаху  мяты
можно было догадаться об очередном приступе.
   Старик жил уединенно. То ли потому, что пережил всех своих  друзей,  то
ли оттого, что еще не закончился траур и  он  избегал  обнажать  горе  при
чужих. Ему  было  за  шестьдесят,  худой,  высокий,  с  седой  головой,  с
пристальным взглядом светло-серых глаз; не лишенный странностей  и  причуд
своего возраста, он чем-то напоминал Жанне ее отца. Он мало разговаривал с
Жанной, в основном бросал ни к чему не обязывающие  фразы,  но  она  часто
слышала, как он, уходя в дальнюю комнату, подолгу говорил что-то собаке  и
даже смеялся приглушенно или громко возмущался,  восклицая:  "Нет!  Ни  за
что!" Он ничего не рассказывал о себе и своей семье, но на  стенах  висели
фотографии, и Жанна, неторопливо вытирая пыль, всматривалась в  незнакомые
лица, пытаясь  соединить  разрозненные  отпечатки  времени  в  непрерывный
поток. Это удавалось плохо...


   В комнате стоял круглый столик на точеных ножках и маленький диванчик с
полузабытым названием - канапе. На нем сиживали  еще  дедушка  с  бабушкой
Полякова, и фотография на  стене  в  черной,  словно  бы  траурной,  рамке
подтверждала это. Из глубины десятилетий смотрели на  Полякова  мужчина  и
женщина. Они сидели на новом обитом шелком диванчике  с  гнутыми  ножками,
свет отбрасывал блики от брошки в виде полумесяца на груди  у  бабушки.  У
дедушки были густые усы и тщательно уложенные волосы, открывающие  лоб,  а
взгляд его, светлый и теплый, не то улыбался,  не  то  печалился  чему-то.
Была там еще одна фотография, более поздняя. Там дедушка и бабушка стояли.
Бабушка,  постаревшая,  с  усталым  лицом,  опиралась   левой   рукой   на
бутафорскую балюстраду, правая рука по локоть скрывалась в муфте, и брошка
была другая - два цветка  из  прозрачных  камушков  на  черном  воротнике.
Дедушка заложил руки за спину, сменив сюртук на китель штабс-капитана. Усы
стали длиннее, и кончики их немного загибались кверху, а лоб казался  выше
и шире. Изменился  взгляд  -  он  стал  холодным,  неприятным,  словно  бы
фотограф  был  его  личным  врагом,  и  не  верилось,  что  через  минуту,
пробираясь к выходу через нерассеявшееся  облачко  магния,  дедушка  молча
откланяется и даже, быть может, улыбнется суетливому мастеру.
   Были там и отцовские фотографии, все довоенные, были  и  мамины  разных
лет. Поляков не убирал их со стен,  они  давали  ему  ощущение  родства  и
нерушимой связи с теми, кто давно ушел неизвестно куда, оставив после себя
не только стареющие вещи, но и его - Мишу Полякова.
   Отец погиб на последней войне, в самом начале,  окруженный  чужаками  в
гиблых литовских болотах, где не то захлебнулся, не то, пытаясь прорваться
с кучкой уцелевших солдат, наткнулся на автоматную очередь. Мать умерла не
так давно от инфаркта, не выдержав многолетней  борьбы  с  одиночеством  и
тоской по несбывшемуся счастью.
   На круглом столике  стоял  граммофон,  тщательно  ухоженный  Поляковым.
Латунная труба, похожая на цветок белены, всегда  была  бережно  начищена,
сам деревянный ящик покрыт свежим лаком, и когда  Михаил  ставил  на  диск
истертую пластинку и приводил в движение туго закрученную пружину,  то  из
трубы, воскрешенные стальной  иглой,  раздавались  голоса  умерших  людей,
музыка, давным-давно рассеянная в атмосфере,  но  продолжающая  жить,  как
старые фотографии, вещи, воспоминания.
   Бывшую жену Михаила раздражало это искаженное  временем  пение,  где  и
слов-то разобрать было невозможно, а имена  людей,  когда-то  заставлявших
содрогаться стальную мембрану своим голосом, ни о чем не напоминали.
   Прошлое, тем более чужое, просто не существовало для  нее.  Был  город,
были очереди в магазинах, муж, мать, недавние школьные годы, зубная  боль,
забываемая через день, а все то, что волновало умерших людей, что было  их
духом и плотью, ради чего они не щадили себя и обрекались на смерть -  все
это давно умерло и воскрешению не подлежало.
   Молодая жена так и не привыкла к чужому прошлому, а свое будущее лепить
не научилась, и Поляков сделал то, что сделал. Однажды он сказал, что  сам
увезет жену к ее родителям, она не поверила, но он начал упаковывать вещи,
а потом пришли его приятели с грузчиками и погрузили на машину все то, что
они успели купить вместе, не уступив ничего из тленного наследия предков.
   Жена плакала и просила прощения за вину, которой сама  не  понимала,  а
дело было пустяковое: она  выбросила  дубовую  кровать,  на  которой  Миша
Поляков был зачат в счастье и рожден в муках, купив взамен нее  нормальный
современный диван с полированными подлокотниками.
   В слезах она корила его за то, что мертвые вещи, весь этот хлам и смрад
ему дороже ее самой, он не спорил с ней и решения своего не изменил.
   Оставшись один, он уходил в старую  комнату,  листал  толстые  книги  в
шагреневых  переплетах,  слушал  невнятные  отголоски  прошлых  времен,  и
казалось, что это еще живо для него, словно бы он сам забежал в фотографию
Лапина на Дворянской улице 1914 года перед отправкой на Западный фронт,  и
вот в новеньком мундире поручика, умытый и свежий, уселся в кресло, сложив
руки на скрещенных ногах,  и  слушает  музыку,  доносящуюся  из  соседнего
кабачка, а затем встанет и выйдет из кадра, чтобы пережить окопы,  газовые
атаки, ранения, тела друзей, разрывающих своей тяжестью колючую проволоку,
а  потом,  дальше,  ощутить  сдвиг,  ломку,  испытать  голод,  отчуждение,
сомнение и, наконец, решиться на свой последний шаг. Тот шаг, что сдвигает
человеческую судьбу раз  и  навсегда,  после  которого  -  или  бесславная
гибель, или трудное, мучительное восхождение к цели, еще  невидимой,  лишь
предощущаемой, но отвергнутой им в тот осенний  день,  когда,  зацепившись
рукой за поручень переполненного вагона, он тщательно искал глазами жену и
сына, чтобы хоть взглядом, хоть последним взмахом ладони проститься с ними
навсегда.
   Бывший штабс-капитан Владимир Поляков в шинели  с  отпоротыми  погонами
ехал туда, откуда  не  было  возврата.  Жена,  сын,  Отечество  оставались
позади. С каждым перестуком колес он мысленно прощался  с  ними,  глядя  в
окно на плывущую мимо Россию, клял  свою  судьбу,  но  так  и  не  решился
выпрыгнуть из поезда.
   Он умер в эмиграции, и лишь фотографии  на  стене  да  латунный  цветок
белены, хрипящий о прошлом, напоминает о нем, словно  умоляя  о  прощении,
будто предупреждая о том, что неверный шаг делается только раз.
   Жена его, Мишина бабушка, сама воспитала Сашу, и тот выбрал свой  путь,
свою любовь и не изменил ей до последнего  часа,  когда  ливонские  болота
сомкнулись над головой.
   Он не вышел из окружения. Провокатор,  переодетый  красным  командиром,
вывел их маленький отряд прямо  на  огонь  немецких  автоматов.  Александр
Поляков, измученный бессонницей, голодом, раной в левой  руке,  подчинился
приказу старшего командира, и никто теперь не узнает о  его  сомнениях,  о
том шаге, на котором споткнулся и он,  потеряв  бдительность  на  короткие
полчаса, решившие судьбу двенадцати человек. И  судьбу  Миши  Полякова,  и
матери его, и тех людей...
   Михаил не  был  чужд  увлечениям  молодости.  Любил  веселые  компании,
влюблялся, был начитан и остроумен; работая на  заводе,  приобрел  хорошую
специальность и доброе имя. Друзья редко бывали у него  дома.  Сначала  он
избегал шумных сборищ из-за больной матери, потом из-за  того,  что  гости
нарушали незыблемую жизнь вещей, и чаще  всего  сам  просиживал  вечера  у
приятелей или гулял допоздна с девушкой,  так  и  не  ставшей  его  второй
женой.
   С ним случилось то, что изменило его жизнь,  заставило  бросить  завод,
устроиться в кочегарку и стать тем самым Поляковым, тайну  которого  столь
тщательно пытался разгадать инженер Хамзин...






 
 
Страница сгенерировалась за 0.0655 сек.