Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Научно-фантастическая литература

Юрий Герасименко. - Мартовский ветер

Скачать Юрий Герасименко. - Мартовский ветер

      4. ЧТО ПРОИЗОШЛО НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО

   Марина склонилась над пареньком: что-то  неспокойное,  тревожное  видел
Михайло во сне. Лицо все время менялось, словно  метались,  перебегали  по
нему колеблющиеся отблески раздуваемого  огня.  Порой  в  уголках  полных,
четко очерченных губ тихо появлялась  улыбка,  и  тогда  Маринке  хотелось
наклониться ниже, еще ниже и...
   Улыбка на сонном лице  таяла,  угасала,  мохнатые  брови  сходились  на
переносице, и от их  гневной,  нахмуренной  черноты  белое,  бледное  лицо
становилось еще белее.
   - Милый... -  внезапно  прошептала  Маринка  и  сама  испугалась  этого
неожиданного хмельного слова. Даже мурашки по коже  пробежали.  А  ну  как
слышал?
   Присела, наклонилась: на самом ли деле спит? Спит...
   Пусть спит, пусть и не слышит - только бы смотреть на него, слушать его
дыхание...
   Бледный... Очень бледный... Чем же его подкрепить? Чем накормить?
   Встала, пошла в кладовку: вот все ее богатство - мешочек пшена, мешочек
муки, котомка дерти, соль в двух  криночках,  бутылка  темного  рыжикового
масла да в кадке мелкая, как горох, драгоценная картошка. Вот  и  все.  Не
очень-то разгуляешься...
   А еда для Михаила сейчас - главнейшее лекарство. Рана на  ноге  не  так
уже и страшна, но вот крови потерял много.
   Сходить в село? Может, у тети Ганны, Надийкиной матери,  найдется  хоть
малость нутряного сала?
   Надо все ж таки сходить.
   Посмотрела на спящего: подождать, пока проснется?  Говорил  ведь:  "Без
моего разрешения - никуда".
   А! Какое там разрешение! Она и сама не маленькая, знает, что  можно,  а
чего нельзя. Пойдет, и все тут.
   Написала записку, положила на столе, повязалась теплым  платком,  кожух
отцовский надела, валенки. Взяла костыль. Направилась уже было к двери, но
не утерпела, вновь подошла к лежанке:
   - Любимый... Спи, любимый...
   В сенях прихватила кошелку. Дверь - на висячий замок.
   На улице настоящий март, пасмурно и  вроде  потеплее.  Остановилась  на
крыльце: какой дорогой идти? Опанасьевка  -  вон  она,  сразу  за  речкой.
Напрямик километра два, не больше. Но разве после такой вьюги  проберешься
напрямую? Да к тому же на костыле. Нет, нужно дубравой,  к  мосту.  Так  и
решила.
   По привычке прислушалась: вроде бы спокойно...
   И вдруг - будто сам воздух вздрогнул - тихий, едва слышный гул  донесся
с востока. Еще... Еще...
   Неужели вправду?!
   Маринка даже ухо из-под платка выставила и глаза зажмурила.
   Вправду...
   Нет, это не было грохотом, не было далеким громом - мощный,  сдержанный
непрерывный гул рос, усиливался в тугом влажном воздухе.
   Наши!..
   Первым желанием было разбудить Михаила. Повернулась  было,  но  тут  же
передумала: проснется, не пустит  в  село.  Постояла,  послушала  и  пошла
потихонечку.
   Вдоль речки, на взгорье, снег размело ветром, идти не так трудно. Да  и
нога сегодня почти не болит. Идет, а сама все на  хату  оглядывается:  как
там  Михайло?  Да,  жаль,  что  без  нее  канонаду  услышит...  Пока  хата
виднелась, оглядывалась.
   Не заметила, как и до моста добрела; а там, за бугром, уже шоссе. Гудит
что-то на нем, движется, да так - земля дрожит. Взобралась наверх, глянула
- дух захватило: вот так так!  Танки,  бронетранспортеры,  машины,  и  все
разбитое, все обожженное, и все это - на запад.
   "Драпают!!  -  неистовой  радостью   заколотилось   сердце.   -   Бегут
"освободители"! - Слушала, смотрела, и не в  силах  была  скрыть  радость,
счастье. - Драпают! Драпают!"
   Тяжело, надрывно ревели моторы, покачивались закопченные, совсем уже не
элегантные шоферы. В кузовах заляпанных грязью грузовиков, на  обшарпанных
спинах "тигров" и "пантер" клевала носом давно не бритая  солдатня.  И  по
обгорелым рваным пробоинам и вмятинам в толстенной броне, по  перепуганным
навеки глазам ясно представлялось, какой  должна  быть  та  сила,  которая
гонит, катит перед собой всю эту мировую нечисть...
   Отчетливо всплыло в памяти лицо отца:

   А кто над нами, братцы,
   Будет смеяться -
   Того будем бить!

   По обочине, по Байрачному переулку, где жила тетя Ганна, уже не ноги  -
крылья, казалось, несли Маринку.
   Тетю Ганну застала во дворе. Маленькая,  сухощавая  женщина  деревянной
лопатой отгребала снег. Обнялись, поцеловались.
   - Куда это вы такой путь прокладываете?
   - Путь? - Ганна  подняла  лопату,  воткнула  ее  в  сугроб.  Медленным,
усталым движением убрала под черный платок седую прядь. -  Во-он  куда,  -
указала в сад. - К Надии...
   Под яблоней в сугробах чернел крест.
   - Сегодня опять во  сне  приходила.  "Слышишь,  -  говорит,  -  гремит?
Прогреби хоть тропочку до меня..." Это уже в третий раз  просит.  И  после
смерти, значит, - тетя Ганна вздохнула, перекрестилась, - и  после  смерти
ждет...
   Марина промолчала. Она знала, что в последний год перед войной  подруга
была в кого-то горячо и безнадежно влюблена. Но в кого? Уж не в соседского
ль  Дмитрия,  сына  вдовы  Макаровны,  который  так   часто   напрашивался
провожать, когда поздно возвращались из кино. Нет, вроде  непохоже:  очень
она холодна была к своему безутешному соседу.
   Ну и Надийка! Какая скрытная! Как ни дружили,  как  ни  делились  всеми
тайнами, а тут заупрямилась и на все вопросы отвечала только шутками.
   Так Маринка и до сих пор не знает  этой  девичьей  тайны.  Тетя  Ганна,
может, и знает, да разве у нее спросишь о таком...
   Постояли, пошли в хату.
   - Есть хочешь?
   Девушка ничего не ответила.
   - Садись. - Усадила за  стол,  из  чугунчика  в  большую  миску  налила
кулеша. - Ешь, ты, должно, еще и не завтракала...
   Маринку упрашивать не нужно - взяла ложку и ну уписывать. А тетя  Ганна
тем временем достала завернутую в полотенце краюху хлеба, разрезала на две
неравные части. Меньшую вновь завернула, а большую подвинула девушке:
   - Кушай, кушай...
   Села у края стола, подперла кулаком щеку:
   - Мать давно ушла?
   Маринка кивнула.
   - Горюшко ты мое курчавое... Чем же  ты  там  кулеш  заправляешь?  Сало
есть?
   Маринка покачала головой.
   - Ну, смальца я тебе немножко отложу. А засыпка? И крупы, верно, нету?
   Девушка отодвинула опустевшую миску, собрала в руку  крошки,  кинула  в
рот:
   - Крупы нет, есть немного пшена.
   - Боже, боже, и что с нами будет... - Ганна  истово  перекрестилась  на
большую старую икону. Встала, повязалась платком. - Ты, Маринка, посиди, а
я пойду кое-что приготовлю. Вон, на этажерке  погляди,  может,  что-нибудь
выберешь для себя...
   И вышла.
   Долго, с тяжелым, гнетущим  чувством  рассматривала  Маринка  Надийкины
школьные учебники. Книжки... Все  читано  и  перечитано  -  каждую  сообща
покупали и читали по очереди: день Надийка, а день Марина.
   На этажерке, на верхней полочке, маленькая фотография  Дмитрия,  раньше
Маринка ее никогда не видела. "Должно быть, и вправду,  -  подумала,  -  и
вправду в него была влюблена. Но почему таилась?"
   Под  портретом  краснела  клеенчатой  обложкой  общая  тетрадь:  "НАДИЯ
ГАРМАШ", - прочитала вверху на первой страничке, и дальше, немного пониже,
старательно выведенными буквами: "СТИХОТВОРЕНИЯ".  Пожелтевшие,  выцветшие
странички... Почерк у Надийки  неровный,  прыгающий.  И  вся  она,  вся  -
наивная, чистая  -  в  этих  порывистых,  взъерошенных  строчках.  Знакома
Маринке эта тетрадка, не раз читала.

   Вот про отца:
   Ты забыл о нас,
   Ты ушел от нас.
   Нет дороги тебе назад!

   Это у Надийки самое больное: плакала, когда впервые читала Маринке.
   А вот про любовь:

   Хмурься, туча, расти из ночи!
   Ветер ночи, о буре пой!
   Что ж ты смолк?
   Почему не грохочешь,
   Гром полночный, любимый мой?!
   Я люблю тебя, ветер буйный,
   Ветер ночи!..

   "Песня про  школу",  "Халхин-Гол",  "Маринке",  "Мама"...  А  это  что?
Строчки длинные, даже изгибаются книзу в  конце,  вместо  названия  -  три
звездочки. Чуть ниже, в уголке, посвящение: "Ч------ву".
   Что  ж  это  за  фамилия,  семь  черточек  между  первой  и  последними
буквами?..
   Нет, это не про Дмитрия... Маринка перебрала в памяти всех  знакомых  -
ни одной фамилии на Ч. В кого же все-таки была влюблена Надийка?
   В комнату вошла тетя Ганна с Маринкиной корзиночкой:
   - А ну-ка, девка, помогай.
   Банку со смальцем старательно завязали сначала бумагой, потом  тряпицей
и поставили на дно корзинки. Возле банки примостили мешочек  узенький,  из
рукава Надийкиной блузки. Это гречка.
   - А теперь будем маскировать. С этим Андроном, - Ганна в  сердцах  даже
плюнула, - ну никакого житья, да и только. Все, что ни увидит,  все  тянет
для "немецкой армии". "Нам, - говорит, - помогли, освободили, а теперь  мы
должны помогать".
   Банку и мешочек засыпали семечками подсолнуха, а сверху еще и несколько
бураков положили.
   Маринка не смогла сдержаться, взяла с этажерки фотографию:
   - А чей это у вас портрет? Не Дмитра ли?
   - Дмитра, - вздохнула Ганна, - да это я... Как Надийки уже не стало,  у
Макаровны выпросила...
   - А для чего? - не утерпела Маринка и тут: же выругала себя  в  мыслях:
"Нашла когда выспрашивать! Надоеда несчастная!"
   - Для чего?.. - Женщина понурилась. - Да так... Надийку мою он  уважал.
Я у нее уж и спрашивала как-то: "Он ли зятем  будет?"  Да  она  разве  что
скажет...
   "Ясно... - Маринка поставила портрет на место, - значит, и  тетя  Ганна
не знает ничего..."
   - Ну, я уже пойду, пожалуй. Спасибо вам, тетя Ганна, за все спасибо. До
свидания!
   - Бывай здорова. Чем могу - всегда рада помочь. Приходи еще.
   - Приду.
   - Так обязательно приходи!..
   Назад идти уже тяжелей: в правой - корзинка, в левой  -  костыль.  И  к
тому же опять метель началась, снег мокрый, так  и  лепит.  В  двух  шагах
ничего не видно.
   Бредет Марина, а Надийка никак из головы  не  выходит.  Была  бы  жива,
можно было и про Михаила рассказать. Как-то он там? Ей хорошо, она вон как
наелась, а у хлопца с утра ни крошки. "Скорее! Скорее!" - подгоняла  себя.
Возле моста сгоряча наскочила на какого-то человека. Глянула  и  обомлела:
Андрон!..
   В картузе, в ватнике, в старых сапогах. Лицо  толстое,  обрюзгшее,  вид
растерянный, совсем не  полицайский.  Остановился,  протер  очки,  странно
как-то, пристально-пристально посмотрел. Повернулся и пошел.
   Вот те на!
   Маринка тоже пошла. Через минуту оглянулась - стоит!  Стоит  и  смотрит
вслед...

 





 
 
Страница сгенерировалась за 0.1045 сек.