Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Научно-фантастическая литература

Юрий Герасименко. - Мартовский ветер

Скачать Юрий Герасименко. - Мартовский ветер

      8. БУРЯ

   Прошло два дня.
   Пока  они  были  впереди,  только  приближались,  -  где-то  там   еще,
завтра-послезавтра, -  то  казалось,  будут  они  такими  долгими,  такими
нескончаемо-прекрасными:  все  успеет  -  и  наговорится,   и   насмеется,
надышится на всю жизнь. Два дня двумя годами казались...
   Так все и звенело в ней тогда,  так  и  пело  -  простенький  солнечный
напев:

   И се-год-ня мы вдвоем!
   И се-год-ня мы вдвоем!

   Как-то само собой сложилось. Что ни делает, куда ни пойдет, а в ней так
и звенит, так и звенит:

   Еще завтра мы вдвоем!
   Еще завтра мы вдвоем!

   Сегодня, завтра... Сегодня, завтра... Про послезавтра - ни слова! Таким
неимоверным казалось это послезавтра, таким далеким... А оно  -  вот  уже!
Уже и надвигается...
   Прошло два дня. Настал третий.
   С утра пасмурно. На старые сугробы, на трухлявый, источенный  струйками
лед тихо падали крупные хлопья густого  снега.  После  обеда  прояснилось,
поднялся ветер. И опять зашумело, загудело в соснах, засвистело за хатой в
дубняке.
   Маринке и хотелось побыть с Михайликом, и тяжко: взглянет на  паренька,
а услужливая мысль подсказывает, подсчитывает, сколько еще часов -  часов,
а не дней! - остается до разлуки. И так горько, так гнетет этот подсчет  -
еще одиннадцать, еще десять, девять, восемь... Восемь  -  и  ты  одна!  Не
вытерпела, оделась:
   - Я сейчас. Хворосту наберу.
   Вышла, захлебнулась сырым ветром - и вновь мысли: скоро, скоро вечер...
Говорил, что уйдет ночью, после двенадцати...
   Нет, и во дворе нет спасения от мыслей.
   А ветер теплый, совсем  не  мартовский.  Землей  пахнет  и  даже  вроде
первыми листочками. И откуда  только  эти  запахи,  когда  вон  еще  снегу
сколько...
   Постояла, послушала - лютует весенняя буря. А там, за лесом,  грохочут,
приближаются стальные громы.
   Вернулась в хату.
   Михайло чистил пистолет. Рядом на столе лежал диск от ППШ.
   - Что это? - спросила Маринка, указывая на  диск.  -  Не  это  ли  твоя
млонзограмма?
   - Нет, - вздохнул Михайло.  -  Это...  На  дороге  нашел.  Нет  у  меня
млонзограммы. Не смог я тогда ее взять...
   - А почему не смог?
   - Так получилось. Профессор-то велел прийти через неделю. С утра я  был
в клубе, там меня и застала война. Наш город  бомбили  в  тот  же  день  в
одиннадцать. Особенно старались попасть в железнодорожный мост -  это  как
раз возле нас. Сразу после отбоя я,  понятное  дело,  побежал  домой.  Наш
домик повалило взрывом, а там, где стоял особняк  профессора  Подопригоры,
дымилась большущая воронка...
   -  Ну  и  выдумщик...  -  грустно  улыбнулась  Марина.  -  Нет   твоего
Подопригоры. И  вообще  нет  никакого  бессмертия...  Все  это  ты  просто
выдумал.
   - Нет, говоришь? - Михаил старательно протер пистолет белой  тряпочкой.
Взвешивая на ладони, задумчиво рассматривал своего  стального,  вороненого
побратима. - Бессмертие, Хмариночка, как и смерть, в наших руках...
   Спрятал  пистолет,  диск.  Долго  и  молча  занавешивал  окна,  зажигал
каганец. И уже при его неуверенном, колеблющемся свете подсел  к  Маринке,
положил руку на плечо:
   - Запомни: для таких, как мы, смерти нет.  Мы  -  Гомо  диспергенс!  Мы
больше отдаем, чем забираем...
   -  Милый!  -  Маринка  прижалась,  уткнулась  лицом  в  грудь  Михаилу.
Притихла, только плечи вздрагивают...
   И снова тихо в хате. Тихо и тоскливо. А разве не так же было и тогда, в
ту недавнюю и одновременно такую далекую,  разбушевавшуюся  вьюжную  ночь?
Нет, не так.
   Одна-одинешенька была Маринка, а теперь с нею - у нее - Михайло. Пока с
нею... И наши наступают - вон как грохочет! Все ближе и ближе. И не  вьюга
- теплая, мартовская буря за окнами.
   И все-таки в комнате тяжкая тишина.
   Почему?
   Сегодня ночью прощание.
   - Послушай, Хмариночка, -  заговорил  наконец  Михайло.  -  Будет  тебе
хмуриться. Хочешь, я тебе что-то интересное расскажу?
   - Что ты там еще можешь рассказать... Ничего больше не придумаешь.  Все
уже рассказал...
   - А вот и не все. Далеко не все... И не выдумываю я,  правду  говорю...
Садись-ка лучше да слушай.
   - Слушаю, милый, слушаю... Ну, рассказывай...

 

   ТРЕТИЙ РАССКАЗ МИХАИЛА

   В самом начале ноября послал меня командир в областной  центр.  Задание
было не из легких. Больше месяца пришлось жить в городе, всякое случалось,
но, что бы там ни было, приказ выполнил и, как видишь, живой.
   В лес вернулся аж в декабре. Доложил все  командиру,  отоспался.  Утром
вышел из землянки - солнышко светит, в морозной дымке  мельчайшие  искорки
снежные вьются. Сухой снежок  так  приятно  шуршит  под  ногами  в  старой
листве... Иду, а сам вроде заново со всем знакомлюсь. Столько изменений за
месяц произошло, столько новых людей. Но странно - кого  ни  встречу,  все
какие-то мрачные, молчаливые. В чем дело?..
   Вижу - под старым дубом строят землянку. Трое долбят ломами  промерзшую
глину; пятеро тешут бревна.
   И из этих восьми двое новенькие: румянощекий чернявый усач (я его сразу
же мысленно окрестил Черноусом)  и  худющий,  с  болезненным  цветом  лица
паренек  в  зеленой  немецкой  шинели,  обоих   вижу   впервые.   Подошел,
поздоровался со всеми, достал кисет.
   - Перекур! - крикнул Черноус.
   Сели ребята, задымили самокрутками. И такой  пошел  у  них  разговор  -
противно слушать. Дела - хуже некуда: провал за провалом. Черноус уверяет:
в отряде завелся провокатор, нужна поголовная проверка.
   - Эх, поручили бы мне... - Усач даже зубами заскрежетал. - Я эту  мразь
быстро вывел бы на чистую воду!
   - Никак ты его не выведешь, - тихо возразил юноша в зеленой  шинели,  -
не выявишь ты его...
   - Отчего ж это не выявлю?.. Что-то ты мне не нравишься...
   Юноша на это только рукой махнул, болтай, мол, что  хочешь...  Встал  и
хотел уйти, но Черноус бросился наперерез:
   - Ку-ула-а? Тебе  что,  крыть  нечем?  Э-э...  Ты  мне  уже  совсем  не
нравишься... Чего голову опустил? Чего глаза прячешь?!
   В это самое мгновение послышался удивительно знакомый старческий голос:
   - Прошу прощения...
   Я оглянулся - у соседней землянки стоял... Подопригора! Да, это он, мой
профессор!  Не  узнать  его  было  нельзя,  хотя  вид   имел   далеко   не
профессорский: грязно-зеленый пятнистый ватник (из немецкой плащ-палатки),
на ногах бурки, оранжевые чуни  из  автомобильных  камер.  И  лицо  сильно
изменилось: оброс густой седою бородой.
   - Прошу прощения, - повторил  он  вежливо  и  поклонился.  -  Я  совсем
случайно слышал вашу беседу и... И пожалуй, мне следует попытаться  помочь
вам. Вы... очень прошу... высказывайтесь, продолжайте говорить!..
   Несколько человек сразу же обступили  его.  Моим  первым  порывом  было
броситься, обнять старенького. Ведь он не просто  знакомый  для  меня,  он
человек _оттуда_, из такого недавнего и такого уже  далекого  _довоенного_
времени. Я бы и бросился, но партизан, сидевший рядом на  бревне,  положил
мне руку на плечо:
   - Это наш... - прошептал на ухо. -  Наш  кудесник!  Да,  да,  настоящий
волшебник! - И засмеялся. - Не веришь? Вот сейчас сам увидишь.
   И партизан пояснил, что хотя старик этот попал в отряд совсем  недавно,
но уже, почитай, второй  после  командира  -  и  язык  немецкий  знает,  и
советчик  отменный,  а  лекарь  прямо-таки  чудодейственный   (здоровенную
котомку сухих трав притащил с собой в отряд).
   То, что Подопригора снискал здесь всеобщее  уважение,  я  понял  и  без
объяснений: ребята, окружившие профессора, наперебой говорили ему все,  не
таясь. Особенно усердствовал Черноус. Сразу же, с места  в  карьер,  начал
излагать свое предложение о поголовной всеотрядной проверке, о решительном
расследовании. Говорил он  с  жаром,  страстно,  и  чувствовалось,  многим
внушал симпатию.
   Да, Черноус нравился и мне. Особенно выгодно он отличался от паренька в
немецкой шинели. Малый, разговаривая, отводил  глаза  в  сторону,  а  усач
наоборот: говорит с Подопригорой - и лицом к лицу.
   Одно  меня  удивило:  Черноус,  что  называется,  глаз  не  спускал   с
профессора, а тот - ну совсем, как мальчишка в шинели! - опускал  глаза...
Чудеса! Этого за Подопригорой я не замечал...
   Черноус  тем  временем  вовсю  распалился.  Жестикулируя  и  размахивая
кулаками, он внезапно схватил  понурившегося  юношу  за  руку,  потянул  к
профессору:
   - Вот, глаза прячет! Людям в глаза не смотрит! Вы только  взгляните  на
него!.. - И, тряхнув парня, властно приказал: - Глаза! Глаза!  Не  опускай
глаза!
   И вдруг произошло нечто совсем неожиданное. Профессор  посмотрел  -  но
как посмотрел!.. С явным напряжением, словно делать это ему было  очень  и
очень тяжело, Подопригора начал -  начал!  -  медленно  поднимать  взгляд.
Поднимал он его всего несколько секунд,  но  секунды  эти  показались  мне
почему-то длинными-длинными минутами.
   Профессор поднял глаза, но посмотрел не на юношу, а  на  Черноуса.  Вот
тут-то и началось что-то непостижимое:  теперь  уже  не  паренек,  а  усач
заметался, опустил голову, потупился. А профессор точно так же, как и  тот
юноша, строго приказал Черноусу:
   - Глаза! Глаза не опускать!
   Бледный,  растерянный  усач  поднял  глаза,  посмотрел  на  профессора,
взгляды их встретились. В тот же миг  Черноус  отшатнулся,  заслонил  лицо
ладонями, скрючился и рухнул на землю.
   - Это провокатор, - обратился профессор к  партизанам.  -  Пока  он  не
очнулся, свяжите его. А ты, хлопец,  -  положил  руку  на  плечо  юноше  в
шинели, - того... Не тушуйся, не робей.  Ты  волнуешься,  что  тебя  из-за
молодости опять в разведку не пошлют? Не  тревожься,  обязательно  пошлют!
Вчера же ты прекрасно  показал  себя  в  бою,  даже  командир  похвалил...
Ничего! Все будет хорошо, и хотя ты еще молод и слишком стеснителен, но...
будет и из тебя толк! Обязательно будет...
   Позднее, после того, как Черноуса не только связали и допросили,  после
того, как он под прямым взглядом Подопригоры во всем сознался, после того,
как  взволнованный,  совсем  еще  юный  командир  перед   строем   объявил
Подопригоре благодарность, я подошел к нему и назвал себя.
   Он очень обрадовался, обнял меня, даже прослезился.
   Мы сели с ним на какое-то бревно, долго говорили, вспоминали  не  такое
уж и далекое прошлое. Профессор рассказал,  что  перед  началом  войны  он
успел все-таки разыскать свои записи о лечебных свойствах  трав.  И  носил
всю материнскую науку - две толстые общие тетради - повсюду  с  собой.  На
всех совещаниях и конференциях имел при себе.  И  дома,  и  где-нибудь  на
собраниях, сидя в президиуме, читал их и перечитывал. И война застала  его
над этими зелеными тетрадками.
   Хмурясь и тяжело вздыхая, профессор вспомнил тот страшный день... Когда
по радио объявили тревогу, торопясь в бомбоубежище, он машинально захватил
с собой эти тетради. Вернулся после отбоя, а особняка его  нет...  На  том
месте, где стоял дом, огромная обожженная воронка...
   С двумя тетрадями под мышкой - единственным теперь его имуществом - сел
в эшелон, уходящий на восток. Но отъехали недалеко, дальше пути  не  было:
повсюду танки - танки с крестами...
   Город наш приграничный, мало кто успел уехать...
   Подопригора побрел  в  ближайшее  село.  Там  и  остался,  лечил  людей
травами. За это и кормили и одевали...
   Меня так и подмывало, я не удержался и спросил: не  смог  бы  профессор
возобновить в памяти и записать заново  основное  в  своем  открытии?  Эти
записи можно было бы передать на Большую землю.
   Профессор улыбнулся.
   - Все это я уже сделал. Но, читая свои зеленые тетрадки, я много  думал
и пришел к выводу, что многое в моих опытах могло быть значительно  проще,
если б я сразу нашел свои записи и серьезно  занялся  исследованием  глаз,
точнее, радужной оболочки глаз... Оболочку  эту  по  праву  можно  считать
визитной карточкой млонзовой структуры гиперанакса.
   Радужная оболочка - это самой природой созданная  неимоверно  полная  и
неимоверно лаконичная запись млонза...
   Глаза нужно уметь читать. Но не только читать. Глаза врача через  глаза
больного могут и должны непосредственно влиять и  на  его  млонз,  на  его
гиперанакс.
   Радужная оболочка... Глаза...
   Глаза - вот что является не только воротами окружающего  мира,  но  для
внимательного исследователя и воротами в мир внутренний...
   О многом еще рассказал мне в тот день профессор. И о том, как скрывался
в селе, и о жизни своей в отряде, но больше всего говорил о существе того,
что было записано в его  тетрадях.  Я  попросил  профессора,  и  он  начал
понемногу знакомить меня с наукой своей матери. Более двух месяцев изо дня
в день в каждую свободную минуту  Подопригора  излагал  мне  и  содержание
тетрадей, и свои соображения... На  третий  месяц  меня  снова  послали  с
заданием в город. Не так уж и много успел я усвоить  из  импровизированных
лекций профессора, но кое-что осталось в памяти.  Что  именно?  Во-первых,
научился все-таки читать... да-да, именно _читать_ по глазам... Во-вторых,
я окончательно - на всю жизнь - убедился: все  настоящие  люди,  все  Гомо
диспергенс - бессмертны...


   Михайло рассказывал и рассказывал. Маринка слушала.  Конечно,  ей  было
интересно, очень интересно. Она даже начала верить, что все услышанное  ею
сейчас не выдумка ее любимого, а все было на самом деле, так оно и есть...
   Да, она уже в это верила, но все время - на протяжении всего рассказа -
звучало и звучало в голове: последний вечер...
   Последний...
   Сегодня ночью - прощание...
   "Пока что тихо... Пока что тихо..." - поет сверчок, но  внезапно  и  он
прерывает свою песню. За окном, за боковой стеной  ясно  слышатся  тяжелые
шаги.
   - Кто это?! - Маринка приподняла голову. - Скорей! -  схватила  Михаила
за руку. - Скорей! Сюда, сюда, в кладовку! Это оконце...
   - Знаю, оконце - на огороды.
   - Если что - выдавливай и беги. Ой, скорее!
   - Спокойно. Запри меня.
   Метнулась в комнату, схватила шинель, шапку и туда  же  -  в  кладовку.
Осмотрелась: нет ли еще каких его вещей.
   В дверь постучали.
   Быстро закрыла кладовку на висячий замок, вышла в сени:
   - Кто там?
   - Это я, Андрон Андреевич. Открой...
   - Кто?!
   - Да Андрон же, Андрон... Не бойся, я один. Поговорить нужно.
   - Я... Я уже спать легла... Приходите днем.
   - Днем нельзя. Открой, мне только поговорить.
   Маринка, почувствовав по тону, что настроение у полицая вроде бы совсем
не воинственное, осмелела:
   - Уходите. Идите домой, я спать хочу.
   - Так, значит... - голос Андрона изменился. -  Слушай,  девка,  открой,
добром прошу!..
   "Что же делать? -  Марина  лихорадочно  соображала.  -  Один,  говорит.
Значит, без полицаев. Брешет, конечно..."
   - Сейчас, я оденусь.
   - Это другой разговор...
   Кинулась в хату, к кладовке. Зашептала в щель:
   - Что делать? Андрон...
   - Что поделаешь? Впускай.
   Маринка растрепала волосы, разобрала и смяла постель, еще и край одеяла
спустила на пол. Посмотрела: похоже ли, что  она  спала?  Кажется,  все  в
порядке...
   Неторопливо, словно нехотя, - пусть думает, что она не боится! - прошла
в сени, отодвинула тяжелый засов, открыла дверь: один! И вправду один!
   Малость отлегло от сердца. А может, попрятались?
   - Добрый вечер, - учтиво поклонился Чебренков. - Где  тут  у  вас  ноги
вытереть?
   - Проходите, все равно завтра прибираться буду.
   Как и тогда в Опанасьевке, возле  моста,  на  Андроне  темнела  латками
старая телогрейка. Над очками - теми же самыми, с яркой золотой оправой  -
мятый козырек засаленного картуза.  Круглое,  одутловатое  лицо  давно  не
брито. Теперь только Марина заметила, как осунулся,  постарел  Андрон.  Он
был  совсем   непохож   на   того   довоенного,   несколько   загадочного,
разочарованного в жизни "философа" и собирателя старины, который, уходя на
фронт, так неудачно ухаживал за  ней  и  так  неожиданно  получил  от  нее
затрещину.
   Пропустив "гостя" перед собой, девушка быстро  заперла  входную  дверь.
"Сейчас прикажет открыть", - подумалось ей. Андрон  оглянулся,  пристально
посмотрел на засов, но так ничего и не сказал.
   Зашли в хату.  Осторожно  ступая  грязными  сапожищами,  приблизился  к
столу, вытащил из-под ватника большой  белый  пакет.  Развернул  бумагу  -
плакат "Поезжайте в великую Германию" - и с  заискивающим  поклоном  подал
девушке толстенную книгу.
   - Вот... Выполняю обещание...
   Ничего  не  понимая,  она  взяла.  Что  же  это  такое?  Тяжелый   том,
оправленный в простое серое  полотно,  в  верхнем  левом  углу,  прямо  на
обложке, цветная вышивка - полевые цветы. Развернула  книгу  -  украинские
народные песни... И только теперь все поняла: это ж еще тогда,  до  войны,
когда она с Надийкой была в гостях у Чебренкова, Андрон  пообещал  достать
ей такую книгу.
   - Спасибо.
   - Спасибо и вам, что не побрезговали, приняли дар из рук, так  сказать,
бывшего полицая.
   "Что это он себя бывшим  называет?  -  удивилась  Маринка.  -  И  форму
перестал носить..."
   Чебренков снял картуз. Попросил разрешения сесть,  примостился  у  края
стола на табуретке.
   - А почему вы стоите? - спросил, расстегивая ватник.
   - Да... ничего. Насиделась за  день.  -  Маринка  решила  не  садиться:
может, поскорее уйдет.
   - Извините, что тревожу в позднюю пору, - неторопливо начал  Андрон.  -
Но дела мои таковы, что днем прийти нельзя  было  никак...  Одним  словом,
днем увидали бы полицаи, а я этого не хотел.
   - Но... я не понимаю, в чем дело?
   - Садитесь... Как-то неудобно - я сижу, а вы, хозяйка, стоите.
   - Спасибо, постою.
   - Ну ладно. Если уж так, то перейдем сразу к делу.
   Андрон снял очки, протер их грязным носовым платком, дрожащими пальцами
вновь надел их:
   - Не ошибается лишь тот, кто ничего не делает. Мне нелегко, но я должен
признать свои ошибки. Есть основания полагать, что вы поможете мне  найти,
так сказать, верный путь. Вы согласны? Вы поможете?
   - Ничего не понимаю, - прошептала девушка и села на скамью.
   - Вы должны мне помочь. - Андрон придвинулся к Маринке.  -  Если  бы  я
сейчас сказал, что стал убежденным коммунистом, вы все равно  не  поверили
бы. Я понимаю... Но поймите и меня - сейчас мне выгоднее быть откровенным,
абсолютно откровенным. Выслушайте  меня,  пожалуйста.  Не  удивляйтесь:  я
должен исповедаться перед вами теперь, именно теперь.
   Андрон замолчал.  За  окнами  шумела  буря,  двигались,  перекатывались
стальные громы - к вечеру грохот фронта стал особенно слышным.
   - Люди смертны... - задумчиво начал полицай.  -  Человек  живет  только
раз. Какие идеалы ни исповедуй, единственно, что останется после  тебя,  -
небольшой участок хорошо  удобренной  земли.  Кладбищенским  бурьянам  все
едино: были у покойника какие-то принципы или он всю жизнь  прожил  червяк
червяком. Когда-то, еще в  университете,  я  имел  глупость  поспорить  на
лекции с преподавателем... Из-за этого инцидента и вынужден  был  покинуть
альма-матер. Казалось бы, пора было и  поумнеть,  ан  нет,  снова  лукавый
попутал. И опять же из-за тех  же  проклятых  идеалов.  Да,  именно  из-за
идеалов я связался, так сказать, с полицией...
   Я много передумал  за  последнее  время.  И  понял:  только  тогда  мне
позволят спокойно  дожить  свою  жизнь,  если  я  послужу  еще  и  другим,
противоположным идеалам. Я все  взвесил:  помогите  мне  приобщиться,  так
сказать, к партизанскому движению...
   "Провокатор... Но почему ночью?" - Марина терялась в догадках.
   - Вы ошиблись адресом, - поднялась она. - Не знаю я никаких партизан.
   - Не доверяете... - криво улыбнулся полицай.  -  Что  ж,  реакция,  как
говорится, вполне естественная, но, уверяю вас, абсолютно неверная. Вот, -
Андрон достал из кармана пистолет, положил перед Маринкой. Прямо на  книгу
положил, на яркие, вышитые нитками полевые цветы. - Теперь  я  перед  вами
разоружился не только, так сказать, морально, но и материально. Все еще не
верите? Можете обыскать.
   Девушка несмело взяла оружие, повертела в руках, заглянула в дуло.
   - Осторожно, заряжен, - предупредил Андрон. - Теперь верите?
   Маринка не знала, что и сказать.
   - Познакомьте меня с человеком, который скрывается у вас.
   - Что?!
   - У вас, в вашей хате, в последние дни поселился мужчина, который очень
хотел скрыться от посторонних глаз. Но некто его все  же  увидел.  И  ваше
спасение только в том, что сей "некто" - ваш покорный слуга. Видел  вашего
гостя только я...
   - Никого у меня нет! Никого! Слышите? Никого!
   - Ну что это вы, дорогая моя, так сердитесь? Запомните,  если  говорите
неправду и хотите убедить, что это правда, - прежде всего,  не  проявляйте
своего волнения.
   А то, что у вас скрывается  какой-то  человек,  я,  моя  дорогая,  знаю
наверняка. Откуда? Сейчас  объясню.  Все  очень  просто!  Не  только  ваши
знакомые выходят иногда на ночные прогулки...
   У каждого своя судьба. Одни люди счастливые, другие -  несчастливые,  а
вот ваш гость, должно быть, в сорочке родился. И до сих пор сам удивляюсь,
как это мне удалось отвести облаву от вашей хаты...
   Теперь ясно? Больше не сомневаетесь? Знакомьте. У меня ценные сведения,
я могу быть полезным партизанам...
   Андрон говорил громко, почти кричал.
   - Зачем вы так громко  разговариваете?  -  спросила  Марина,  оттягивая
время, лихорадочно думая, что делать.
   - А я это нарочно. Я хочу, чтобы слышали не только вы, но  и  тот,  кто
скрывается у вас. То  окошечко  на  задней  стороне  хаты  достаточно-таки
широкое. Мне очень не хочется,  чтобы  ваш  товарищ  использовал  его  как
дверь. Так вот, перед вами альтернатива: либо тот, кто  прячется,  отведет
меня к партизанам, либо, если он убежит, я вынужден  буду  отвести  вас  в
полицию. Другого выхода у меня нет - я хочу жить.
   Еще  раз  говорю:  не  бойтесь.  Если  бы  я  хотел  арестовать  вашего
постояльца, разве я так бы действовал? Окружил бы хату и... Одним  словом,
вы понимаете. Понимаете?
   Маринка ничего не ответила.
   - Марина, - донесся из кладовки голос Михаила. - Отопри, выпусти меня.
   Андрон вздрогнул, глаза забегали - девушка, пистолет, дверь... -  обмяк
весь, опустил голову.
   Марина подошла к кладовке, вставила ключ, открыла.
   Андрон порывисто направился к Михаилу:
   - Здравствуйте! Вот... Вот я и пришел...
   - Вижу. Да, поздновато вы надумали партизанить! Выворачивай карманы!
   - Оружие я уже сдал...
   - Знаю, слыхал. Выворачивай, выворачивай!  Так.  А  какие  еще  бумажки
есть? А в том кармане? И справки и удостоверение - все, все давай.
   Михайло сел за стол, придвинул к себе документы Чебренкова. Андрон  как
встал, так и стоял, не смея присесть.
   - Ясно... - бормотал Михайло, читая документы полицая.
   - Товарищ партизан...
   Михайло поморщился:
   - Какой я тебе товарищ...
   -  Э-э...  гражданин  партизан,  а  у  вас...  я  хотел   спросить:   в
партизанском отряде справку мне смогут  дать,  что  я...  одним  словом  -
добровольно к партизанам...
   - Ишь, чего захотел! -  Михайло  засмеялся.  -  Сразу  и  справку  ему!
Справка партизанская - это тебе не немецкий аусвайс,  ее,  знаешь  ли,  не
угодничеством зарабатывают. Посмотрим, на что ты способный...
   - Так, значит, - встрепенулся Андрон, - так, значит, вы возьмете меня!
   - А куда ж тебя девать теперь? Повесить всегда успеем, а может,  еще  и
пользу  принесешь  да  человеком  станешь.  Вот   только   идти   придется
далеченько. Как ты, на ноги не слаб?
   - Да я... Хоть до самой Москвы!..
   - Ну ладно, ладно. Эмоции свои потом будешь изливать. А сейчас садись в
уголок и замри, словно твоего и духу тут не было. Принесла же  нелегкая...
Из-за тебя с невестой не попрощался как следует...
   Андрон послушно уселся в уголке  на  скамью,  но  при  слове  "невеста"
глянул искоса на  Марину.  Девушка  подошла  к  столу,  положила  пистолет
Андрона. Михайло хотел обнять девушку, но Маринка отстранила  руку.  Глаза
вскинула на Андрона: неудобно, мол, мы сейчас не одни...
   - Что? Вот этого стыдишься? Так это же не человек, так себе,  временное
существо, гомо утенс. Эх ты, Маринка-Хмаринка! - Схватил, обнял, поднял на
руках. - Будешь скучать обо мне?
   Глазами кивнула: "Буду..."
   - А бояться по ночам?
   Покачала головой.
   Осторожно, как  нечто  хрупкое,  нежное,  опустил,  поставил  на  ноги.
Маринка потупилась: и до сих пор как-то не верилось,  не  могла  поверить,
что сегодня, сейчас Михайло уйдет и уже не будет его с нею. Стоит,  боится
взглянуть на парня...
   Обнял, прижал - и крепко-крепко, губы в губы...
   - Моя...
   Андрон крякнул. Но на него и не глянули. При  чем  тут  Андрон  -  мир,
вселенная, ничего не  существовало  для  Маринки,  кроме  Михаила,  и  для
Михаила - кроме Маринки... И сейчас особенно не верилось девушке, что  вот
и все, что она прощается и спустя минуту любимый уйдет...
   И только тогда, когда он уже надевал шинель, Маринка осознала вдруг всю
бездонную пустоту двух коротеньких слов: "уже все..."
   Рванулась, прижалась  к  шинели,  к  чужой,  к  черной.  Хотела  что-то
крикнуть - захлебнулась, забилась в тяжелом беззвучном плаче.
   - Ну, не надо... Не надо... - Но и у него блеснуло, покатилось по щеке.
- Ну, слышь, Маринка... Перестань... Я  вернусь,  я  обязательно  вернусь!
Ну... успокойся! Ну, мы ж с тобой здесь не одни...
   Маринка искоса посмотрела на Андрона и сразу  же  рукавом  вытерла,  со
злостью стерла горькие, совсем уже не девичьи слезы: что-что,  а  слабость
свою женскую она не выдаст напоказ  этому  "утенсу"!  Из-за  него,  из-за,
таких, как он, и все зло на земле!
   Отвернувшись, взяла со стола пистолет Андрона:
   - Вот... Трофей забыл.
   - Оставь у себя. - Михайло сосредоточенно, закусив губу, застегивал  на
шинели верхний крючок. - В хозяйстве пригодится. Пока  я  не  вернусь,  от
ухажеров отбиваться будешь.
   Маринка спрятала пистолет.
   - А может, все ж таки до рассвета побыл? Ночь, вон буря какая...
   - То и хорошо, что ночь. Ночь - наша мать партизанская. А буря - нам  с
тобою и умирать в бурю. Люблю веселую погоду! Ну ты, партизанская справка,
пошли!
   Андрон поднялся. Почтительно и как-то по-бабьи поклонился:
   - До свидания, Марина Даниловна...
   Девушка не ответила.
   - Топай, топай! - Михайло подтолкнул  полицая.  -  Ишь  какой  вежливый
стал, как пушки загремели! Всего, Маринка!.. - Хотел еще  что-то  сказать,
но только махнул рукой. Отвернулся, поправил шапку, шагнул в сени.
   ...Маринка стояла на крыльце.  Буря  рвала  с  нее  распахнутый  кожух,
трепала волосы. Удалялись, таяли во мгле  две  фигуры  -  дебелая,  жирная
Андрона и высокая, стройная Михаила.
   Вот и проводила... Как все просто... Может, и насовсем.
   Девушка захлебывается, давится слезами -  смерть,  что  ей  смерть!  Не
раздумывая, ни минуты не колеблясь, умерла бы  она,  чтобы  только  денек,
один-единственный денек побыть еще вдвоем!
   Один день?
   Грозное, неведомое сияние рождается в душе. Девушка поправляет кожушок,
непослушными пальцами вытирает слезы. О, она теперь уже совсем не та!  Она
уже не Маринка, она - Марина! И уже не пугливым огоньком во всемирной буре
дрожит, теплится ее жизнь! Не коптилкой. Куда  там  буре  -  и  смерти  не
погасить!
   - А может, и вправду... - думает вслух Марина. - Может,  и  не  выдумал
Михайло про того профессора, и все было, все будет, как он говорил...
   Может, оно и вправду люди бессмертны...
   Ветер, веселый мартовский ветер  забивает  дыхание.  Ветер  этот  такой
сильный, что кажется, еще чуть-чуть, еще мгновение, и  подхватит,  понесет
ее высоко-высоко, и вся ее жизнь, какой бы она долгой ни была, будет одним
неистово радостным полетом...
   Пер. с укр. - Е.Цветков.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0565 сек.