Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Лирика

Нина КАТЕРЛИ - СЕННАЯ ПЛОЩАДЬ (ТРЕУГОЛЬНИК БАРСУКОВА)

Скачать Нина КАТЕРЛИ - СЕННАЯ ПЛОЩАДЬ (ТРЕУГОЛЬНИК БАРСУКОВА)

                                    2

     После возвращения из Болгарии,  Александр  Николаевич  Петухов  начал
задумываться. А задумавшись, замирает на кухне с горящей  спичкой  в  руке
или чашку с черным кофе поднесет ко рту, а пить забудет. И  Танечка,  видя
все это, очень переживала. Как-то раз зашла к соседке Марье  Сидоровне  за
рецептом печенья на майонезе и вдруг внезапно и  неожиданно  расплакалась.
Получилось это совсем некстати, Марья Сидоровна была не одна и к  тому  же
больная. У нее сидела Дуся Семенова и  Наталья  Ивановна,  так  что  слезы
Танечки, хоть она и объяснила их зубной болью, конечно, стали обсуждаться.
     - Гуляет он, - сказала Дуся про Петухова, как только Танечка ушла,  -
а чего не гулять? Ездит по Европам за казенный счет, кожаный  пиджак  себе
купил.
     - Татьяне  тоже  замшевую  юбку  привез,  -  вступилась  справедливая
Наталья Ивановна.
     - Гуляет, это точно, - несмотря на юбку, стояла на своем Семенова,  -
вчера смотрю: идет домой в восьмом часу вместо шести, глазки, как у  кота,
так и глядит туда-сюда, туда-сюда.  А  как  увидит  Кац  Фирочку,  так  уж
вообще... Вчера вышагивают через двор, он ее сумочку несет.
     - Фира  интересная,  -  согласилась  Наталья  Ивановна,  -  полная  и
одевается.
     - Это верно,  жить  они  умеют,  этого  от  них  не  отнимешь.  Марья
Сидоровна, корвалольчику еще накапать?
     - Не надо, - тихо сказала Тютина. И все замолчали.
     У Марьи Сидоровны было свое горе, и все из-за мужа.  Конечно,  старик
Тютин кожаных пиджаков сроду не носил и глазами не зыркал, зато  последнее
время все его разговоры непременно сводились к близкой  смерти,  даже  про
бывшего зятя что-то стал забывать. То начнет распоряжаться, как  поступить
после похорон с его старым костюмом,  (слава  Богу  еще,  Марье  Сидоровне
удалось уговорить его надеть в гроб выходной серый, а то заладил: синий да
синий, а серый импортный, дескать, в комиссионку, ну не срам?)  то  решает
вопрос, съезжаться ли Марье Сидоровне с дочерью и  внуками  и  приходит  к
выводу, что - не сметь! Анна выскочит замуж за какого-нибудь прощелыгу,  а
мать окажется без своего угла. Марья Сидоровна ему и  так,  и  сяк:  Петя!
Зачем, скажи, эти разговоры? Травмировать меня? Поднимать давление?
     А он опять:
     - Окончание жизни это финал. Смерть тебя не спросит, когда ей придти.
Вон, Барсуков: был и нету.
     Она ему:
     - Так Барсуков же пьяница! Неизвестно, куда девался, может  в  тюрьме
сидит, может, в психбольнице на принудительном лечении.
     - Это брось! Гришку искала милиция, они дело знают. Нигде не нашла. и
комнату опечатали, а ты - "неизвестно"! Если не известно, закон  опечатать
не даст. Нет Барсукова. И меня не будет, -  твердит  Тютин,  а  сегодня  и
вообще заявил, что настоятельно желает, чтобы на  его  похоронах  обошлись
без рыданий и кислых слов, потому что  в  таком  возрасте  -  смерть  дело
житейское, вполне естественное и даже нужное, вроде свадьбы, например, или
приводов в армию на действительную службу.
     - У гроба моего завещаю петь песни, - велел он жене.
     - Какие? - шепотом спросила Марья Сидоровна и присела на диван.
     Петр Васильевич долго думал, глядел в окно, потом сказал:
     - Солдатские. Поняла, мать? Я - ветеран. Солдатские песни. запомни.
     - Господи помилуй! - заплакала Марья Сидоровна, - Дай ты мне,  Христа
ради, первой помереть!
     Тютин плюнул, покачал головой и отправился в киоск покупать "Неделю",
а Марье Сидоровне пришлось звать Дусю, не могла уж сама накапать лекарство
- руки тряслись.
     Так что вполне понятно - не до Танечки  Петуховой  было  в  тот  день
Марье Сидоровне Тютиной.
     К сожалению, и Петухову было теперь не до жены. Уже две недели прошло
после возвращения его из Болгарии на родную землю, а он, как был в  первый
день не в себе, так и остался.
     Точно яркие цветные слайды вспыхивали в  его  мозгу  разные  картины:
ночной  бар,  тихая  музыка,  притушенный  свет,  сигареты   "Честерфилд",
коктейль "Мартини", элегантный бармен - друг, не лакей и не хам - нагнулся
к  Петухову,  щелкает  американской   зажигалкой:   курите.   Холл   отеля
"Амбассадор"  на  международном  курорте  "Златы  Пясцы",  где   Александр
Николаевич прожил три последних дня своей первой заграничной поездки - так
было предусмотрено программой: после заседаний, встреч и приемов - отдых у
моря. Здание Казино, вдоль которого  всю  ночь  стоит  вереница  машин.  И
каких! Мерседесы, шевроле,  фольксвагены,  тойоты,  форды...  Огни,  огни,
огни... Толпа западных людей в зале казино около игральных автоматов - это
рулетка такая, называется "Однорукий бандит". Петухов сам был  свидетелем,
как какой-то джентльмен с бешеными глазами и голубыми ввалившимися  щеками
бросил в щель "бандита" серебристый жетон, дернул ручку -  и  целая  груда
этих жетонов со звоном высыпалась в лоток. А мистер  Петухов,  профсоюзная
шишка, в только что купленном черном кожаном пиджаке  и  белых  брюках,  а
одном кармане которых лежали американские сигареты, а  в  другом  турецкая
жевательная резинка, он, причесанный  на  косой  пробор  в  лучшем  салоне
Варны,  он,  к  которому  здесь,  за  границей,  все   обращались   только
по-немецки,  мялся  в  углу,  не  смея  подойти  к   автомату,   поминутно
оглядываясь на дверь: не войдет ли Павлов, руководитель их  группы.  А  уж
потом, чтобы самому сыграть в рулетку, и речи быть не могло. А почему?!  И
ведь им, павловым, все равно, - что Петухов, человек с высшим  профсоюзным
образованием, знающий два языка со словарем,  что  это  быдло  из  их  так
называемой делегации, жлобы, уроженцы города  Саратова  или  какого-нибудь
Минска, которые в варьете, в ВАРЬЕТЕ! - только и выжидали, когда  замолчит
наконец оркестр, чтобы грянуть свои "Подмосковные вечера". Зачем их  возят
по заграницам, позорище одно! И изволь сидеть с ними  у  всех  на  виду  в
ресторане, среди немыслимых двубортных пиджаков или  жутких  синтетических
платьев с блестками! Изволь улыбаться, пить за то,  что  хороша,  дескать,
страна Болгария, а Россия луче всех. Ну, и сидели бы  в  своей  России,  в
грязи и серости по уши! Так нет - им подавай  Европу,  а  ты,  как  дурак,
веселись тут с ними, лови на себе презрительные взгляды  западных  немцев,
сидящих напротив. Немцы, кстати, и сидят иначе, и сигарету  держат  как-то
красиво, и лица у всех культурные. Ведь вот - выпили, а никто не  красный,
не потный, не орет и руками не машет.
     И, главное, не встанешь, не закричишь: "Товарищи!" то есть,  конечно:
"Господа! Я не такой, как эти!  Я  все  понимаю,  мне  смешно  и  противно
смотреть на них, так же, как и вам! Это, ей Богу, не я  покупаю  в  аптеке
медицинский спирт и напиваюсь, как свинья у себя в номере, а потом начинаю
горланить на весь отель! Не я с утра до вечера дуюсь в холле в  подкидного
дурака! Не я под джазовую музыку пляшу в ресторане "цыганочку" или топчусь
в медленном танго, как допотопный сервант. Не я это! Не я!"
     Тонко улыбаются нарядные  западные  люди,  кажется,  если  бы  можно,
выкинули бы сейчас фотоаппараты и кинокамеры,  запечатлели  бы  на  память
дикарей. Но - нельзя, неприлично.
     А наши понятия-то такого не имеют - "неприлично",  им  все  прилично,
вопят на весь зал, пялятся по сторонам и еще шуточки отпускают  -  у  нас,
мол, танцуют лучше и одеваются наряднее. Кретины! Неандертальцы! Толпа!
     Так они сводили его с ума там, в Болгарии. А теперь - вот она Родина.
Родина - мать. Перемать. Россия, сплошь состоящая из них, из этих...
     На второй день после приезда зашел днем в "Север" пообедать и  сразу:
"Глаза есть? Не видите - стол убран? Ах, видите. Так чего садитесь?.. Мест
нет? А у нас - людей нет. Вы к нам работать пойдете?" Сервис!
     Можно было, конечно, показать ей Кузькину мать,  чтобы  знала  с  кем
имеет дело, хамка, да связываться противно, тем  более,  был  не  один,  с
начальством. Еще, слава Богу, ему, Петухову, теперь  не  нужно  стоять  по
очередям за продуктами, на дом возят...
     ...Ах, скажите, пожалуйста: на  дом!  Благодетели.  Купили  за  банку
паршивого кофе! Да, если уж на то пошло, насрать  ему  на  их  растворимый
кофе и лососину! Да и на икру, если на то пошло! Не  хлебом  единым!  Орут
везде, что у нас - права человека, а в  городе  ни  одного  ночного  бара.
Только на валюту, на доллары. В занюханной Болгарии, тоже мне еще - Запад,
сколько угодно этих баров! И девочки! Только не для нашего брата  девочки,
для нашего брата - руководитель Павлов, он тебя и...
     ...Болгария... А где-то  есть  еще  и  Париж.  Есть  и  Швейцария.  И
Штаты...
     В гробу я видал этот вонючий кофе!
     - Сашенька, почему так поздно? - робко спросила Таня, когда Петухов в
третий раз явился домой в половине восьмого.
     - Автобус сломался, - с горделивой скорбью отрезал он.
     - Автобус?! Почему - автобус? А где Василий Ильич?
     - А пускай твой Василий Ильич другую  жопу  возит!  Ясно?!  -  заорал
Петухов. - Сдалась мне их поганая  "Волга"!  И  пайков  больше  не  будет,
поняла? Попили кофеев, хватит! Обойдешься чаем "Краснодарским" сорт второй
и городской колбасой!
     - Что случилось, Саша? У тебя неприятности? - Танечка уже плакала.
     - Приведи в порядок лицо! - завизжал Петухов. - Не женщина, а чучело!
Плевал я! Принципы надо иметь! Дешево купить хотите, граждане-товарищи!
     Долго еще бушевал Александр  Николаевич,  хлопая  дверью,  выкрикивал
лозунги о демократических свободах, о том, что никому не позволит душить и
попирать. Потом улегся на диван с транзистором и на всю  квартиру  включил
"Голос Америки".

 





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0982 сек.