Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Антуан де Сент-Экзюпери. - Ночной полет

Скачать Антуан де Сент-Экзюпери. - Ночной полет

IV

     Ривьер смотрел на Пельрена.  Через двадцать минут тот выйдет  из машины
и,  утомленный, отяжелевший, смешается  с толпой.  Может быть, он  подумает:
"Ну, и  устал  же  я... Гнусная работенка!" И скажет  жене: "А  ведь  здесь,
пожалуй, лучше, чем над Андами" -- или что-нибудь в этом роде...  И, однако,
Пельрен почти отрешился от всего, за что так цепко держатся  люди; он только
что узнал,  как  все  это  мелко.  Он  прожил  несколько часов по ту сторону
декораций, прожил, не зная, будет ли ему дано вновь обрести этот город с его
огнями, увидит ли он еще раз  пусть скучноватых, но  таких дорогих спутников
детства -- свои маленькие человеческие слабости.
     "В любой толпе, -- думал Ривьер, --  есть люди, которые ничем из нее не
выделяются. Но они вестники Чудесного и сами того не знают. Разве что..."
     Ривьер боялся  иных поклонников  авиации. Они не понимали  сокровенного
смысла  трудной   жизни  летчиков;  их  восторги  извращали  самое  существо
приключения  и  принижали  людей. Но  в Пельрене  было  благородное  величие
человека,  который  просто  лучше других  знает,  чего стоит  наш  мир, если
взглянуть  на  него  под определенным  углом зрения,  --  величие  человека,
который грубовато пренебрегает пошлыми знаками одобрения...
     Ривьер поздравил его по-своему:
     -- Как вам удалось?..
     Ему  нравилось, что  Пельрен говорил о своем ремесле просто,  говорил о
полетах, как кузнец о своей наковальне.
     Пельрен,  чуть ли не извиняясь,  начал объяснять: "Путь  к  отступлению
оказался отрезан; у меня не было выбора". К тому же он ничего не видел: снег
слепил глаза. Его спасли  бешеные  токи воздуха -- они подбросили самолет на
высоту  семи  тысяч метров. "Все  время,  пока я переваливал через горы, мне
приходилось лететь вровень с  вершинами."  Он сказал также, что следовало бы
переместить воздухозаборник гироскопа, а то его забивает снегом: "Понимаете,
образуется ледяная корка..."
     Потом новые воздушные потоки завертели Пельрена, отбросили его вниз, до
трех тысяч  метров. И  как он только не наткнулся на скалы! Вдруг оказалось,
что  он летит уже  над равниной. "Смотрю, а вокруг самолета -- чистое небо!"
Пельрену показалось в тот миг, что он вышел из темной пещеры...
     -- В Мендосе -- тоже буря?
     -- Нет. Когда я сел, небо было  совсем  чистое; никакого ветра. Но буря
шла за мной по пятам.
     Он описал ее, эту бурю, потому что, сказал он, "как-никак все  это было
довольно странно". Вершина бури терялась где-то в вышине, среди снежных туч,
а основание катилось по равнине, как черный поток лавы. Он поглощал город за
городом.  "Отродясь  не  видал  ничего  подобного..."  И  Пельрен  замолчал,
настигнутый каким-то воспоминанием.
     Ривьер обернулся к инспектору:
     --  Это  циклон  с  Тихого океана;  нас  предупредили  слишком  поздно.
Впрочем, такие циклоны никогда не переваливают через Анды.
     Кто мог  предвидеть, что на  этот  раз циклон  продолжит свой  путь  на
восток...
     Инспектор, ничего не понимавший в этих вещах, согласился с Ривьером.
     Будто собираясь что-то  сказать, инспектор  обернулся  к Пельрену;  под
кожей у инспектора заходил кадык. Но он промолчал и, словно передумав, опять
стал смотреть прямо перед собой с меланхолическим достоинством.
     Свою  меланхолию  инспектор  возил с  собой,  как  багаж.  Он приехал в
Аргентину   накануне,   вызванный    Ривьером    для   выполнения   довольно
неопределенных обязанностей, и не знал, куда девать свои большие руки и свое
инспекторское достоинство. Он не имел  права ни на выражение восторга, ни на
фантазию, ни на остроумие; по своей должности он должен был восхищаться лишь
одним качеством: пунктуальностью. Он не имел права выпить стаканчик-другой в
компании  приятелей, не  имел  права  быть  с  товарищами на  "ты",  не  мог
отважиться на каламбур -- разве только свершится невозможное и судьба пошлет
ему в каком-нибудь аэропорту встречу с другим инспектором.
     "Трудно быть судьей", -- думал он.
     Говоря  откровенно,  суда  он  не  вершил  --  он  лишь качал  головой.
Встретившись с чем-то,  чего  он  не понимал (а он  не понимал  ничего),  он
медленно качал головой.  Это приводило в  смятение тех,  у кого совесть была
нечиста, и способствовало  исправному уходу  за  оборудованием. Его никто не
любил: инспектор создан не для любовных утех, а для составления рапортов. Он
отказался  от  мысли  предлагать  в  рапортах  какие-либо  новые  методы или
технические усовершенствования  -- отказался,  с тех пор как Ривьер написал:
"Инспектора  Робино  просят  представлять  не  поэмы, а рапорты.  Инспектору
Робино надлежит  употреблять  свои  знания  для  того,  чтобы  стимулировать
служебное рвение персонала".  И с той поры  человеческие слабости стали  его
хлебом насущным. Он охотился за любившим выпить механиком,  и за начальником
аэродрома, явившимся на работу  после разгульной ночи, и за пилотом, неумело
посадившим самолет.
     Ривьер  говорил  о нем:  "Он  не очень  умен, поэтому  приносит большую
пользу".   Правила,   установленные  Ривьером,   были  для   самого  Ривьера
результатом изучения людей; для Робино существовало лишь изучение правил.
     --  Робино, -- сказал ему как-то  Ривьер,  -- во  всех  случаях,  когда
самолет вылетает с опозданием, вы должны лишать виновных премии за точность.
     -- Даже тогда, когда задержка от них не зависит? Даже в случае тумана?
     -- Даже в случае тумана.
     И  Робино  испытал  своего  рода  гордость: значит,  человек, под  чьим
началом он  служит, так силен, что не боится быть несправедливым. Значит, на
Робино тоже падает отблеск величия этой власти, не боящейся обижать людей.
     -- Вы  дали  отправление в  шесть  пятнадцать,  --  повторял  он  потом
начальникам аэропортов. -- Мы не можем выплатить вам премию.
     --  Но,  господин Робино,  ведь в пять тридцать за десять шагов не было
видно ни зги!
     -- Правила есть правила.
     -- Господин Робино, не можем же мы разогнать туман!
     Но  Робино  напускал на себя  таинственность и  молчал.  Он представлял
дирекцию.  Из всех этих пешек  он  один понимал, что, наказывая людей, можно
улучшать погоду.
     "Он  вообще  не думает,  -- говорил  о нем  Ривьер, -- это  лишает  его
возможности думать неверно".
     Пилот, калечивший машину, лишался премии за безаварийные полеты.
     -- А если пилот терпит аварию над лесом?
     -- Безразлично, хотя бы и над лесом.
     И Робино неукоснительно следовал этому указанию.
     --  Я  очень  сожалею,  -- говорил он  пилотам,  упиваясь  собственными
словами, -- я бесконечно сожалею, но старайтесь терпеть аварии не над лесом.
     -- Но, господин Робино! Ведь это от нас не зависит!
     -- Правила есть правила.
     "Правила, -- думал Ривьер, -- похожи на религиозные обряды: они кажутся
нелепыми, но они формируют людей".
     Ривьеру  было  безразлично,   справедлив   он   в   глазах  людей   или
несправедлив. Быть может, слова "справедливость" и "несправедливость" вообще
были лишены для него всякого смысла. В маленьких городках обыватели кружатся
вечерами вокруг беседки, в которой играет музыка; Ривьер думал: "Какой смысл
говорить  о справедливости или несправедливости по отношению к ним: они пока
еще не существуют". Человек был  для него девственным  воском,  из  которого
предстояло  что-то вылепить. В  эту  материю надо вдохнуть душу, наделить ее
волей. Своей суровостью он хотел не поработить людей,  а помочь им превзойти
самих себя. Наказывая их за каждое опоздание, он  совершал несправедливость,
-- но тем самым он устремлял  волю людей, их помыслы на одно: на то, чтобы в
каждом аэропорту самолеты вылетали без опозданий; он  создавал эту волю.  Не
позволяя людям  радоваться  нелетной  погоде  как  приглашению отдохнуть, он
заставлял  их напряженно ждать  минуты, когда небо прояснится;  и  каждый --
вплоть до последнего подсобного рабочего --  в душе воспринимал это ожидание
как что-то унизительное. И они стремились использовать первую  же трещину  в
небесной броне. "На севере -- окно! В путь!" Благодаря Ривьеру на всей линии
в  пятнадцать  тысяч километров господствовал  культ  своевременной доставки
почты.
     Ривьер говорил иногда:
     -- Эти люди счастливы: они  любят свое дело, и любят его потому,  что я
строг.
     Может  быть,  он и  причинял  людям боль, но он же  давал  им  огромную
радость.  "Нужно  заставить их жить в  постоянном  напряжении,  -- размышлял
Ривьер, --  жизнью,  которая приносит им  и  страдания и радости; это и есть
настоящая жизнь".
     Когда  машина  въехала  на улицы города, Ривьер приказал  отвезти его в
контору компании. Оставшись наедине с Пельреном, Робино посмотрел на летчика
и заговорил.

 





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0931 сек.