Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Михаил Веллер. - Ножик Сережи Довлатова

Скачать Михаил Веллер. - Ножик Сережи Довлатова

       Вообще  чтобы  святотатствовать,  надо для начала иметь святое. Русский
мат был подсечен декретом об отделении церкви от государства. Нет Бога - нет
богохульства. Алексей Толстой: "Боцман задрал голову и проклял  все  святое.
Паруса  упали". Гордящийся богатством и силой русского мата просто не слышал
романского. Католический - цветаст, изощрен - и жизнерадостен. "Ме  каго  эн
вейнте  кватро  кохонес  де  досе  апостолес  там бьен эн конья де ля вирхен
путана Мария!" Вива ла република Эспаньола.
     Экспрессия! Потому и существует языковое табу, что  требуются  сильные,
запредельные,   невозможные   выраження   для   соответствующих  чувств  при
соответствующих чувств при соответствующих случаях. Нарушение табу - уже акт
экспрессии, взлом, отражение сильных чувств, не вмещающихся в обычные рамки.
Нечто экстраординарное.
     Снятие табу имеет следствием исчезновение сильных выражении.  Слова  те
же,  а экспрессия ушла. Дело ведь не в сочетании акустических колебаний, а в
той информации, в данном случае - эмоционально-энергетической,  которую  оно
обозначает. Дело в отношении передатчика и приемника к этим звукам. Запрет и
его  нарушение  включены в смысл знака. При детабуировании сохраняется код -
информация в коде меняется. Она  декодируется  уже  иначе.  Смысл  сужается.
Незапертый  порох  сгорает  свободно,  не может произвести удар выстрела. На
пляже все голые - ты сними юбку в филармонии. Условность табу - важнейший  -
элемент  условности  языка  вообще.  А  язык-то  весь  -  вторая сигнальная,
условная, система. С уничтожением фигуры умолчания  в  языке  становится  на
одну  фигуру меньше - а больше всего на несколько слов, которые стремительно
сравниваются по сфере применения и выразительностью с прочими. Нет запрета -
нет  запретных  слов  -  нет  кощунства,  стресса,   оскорбления,   эпатажа,
экспрессии,  кайфа и прочее - а есть очередной этап развития лингвистической
энтропии,    понижения    энергетической    напряженности,     эмоциональной
заряженности,  падения  разности  потенциалов  языка.  И  вместо  обогащения
выходит обеднение. Дважды два. Я так думаю, сказал Винни-Пух.
     Ладно: писатели неучи, филологи идиоты, - обратились бы  к  Лотману  за
разъяснениями;  сдались  они  ему  все,  у него жена болеет... Зара была еще
жива, и Лотман был жив.
     Ага; вот поэтому в самых половых сценах писаний Лимонова или  его  жены
Медведевой  эротического чувства, со-возбуждения для читателя не больше, чем
для усталого гинеколога - в сотой за прием раскоряченной на кресле  старухе.
Ну, есть такое место, такие движения, и что. Обыденность слова сопрягается с
обыденностью  фразы  и  сцены.  Возникает  импотенция  текста. Что связано с
импотенцией, кстати, телесной, это  вполне  испытали  на  себе  просвещенные
раскрепо-щенные  французы. Чего волноваться - обычное дело кушать, выпивать,
зарабатывать деньги и совмещать  свои  половые  органы.  А  волнение  -  это
избыток  чувства,  энергии,  а  если  ничем никогда не сдерживать - не будет
избытка, а отсутствие избытка - слабосилие, затухание,  упадок,  конец.  Вам
привет  от  разврата  упадшего  Рима.  Закат  Европы. Смотри порники: там же
никогда ни у кого толком не стоит. Работа такая.
     Сим макаром к концу второй бутылки  обнаружив,  что  литературная  тема
беседы  естественно  и  плавно  перетекла  в  сексуальную, мы ностальгически
посмаковали приключения ленинградской молодости, помянув  и  лихой  заезд  с
портфелем   "Рымникского"   к  двум  красивым  подругам,  оказавшимся  ночью
злостными лесбиянками, чему предшествовала та встреча в редакции.
     - Читаю я твою рецензию: ни  хрена  себе,  думаю,  сидит  Мишка  тут  и
решает,  кого  печатать,  а  кому  отказать,  а ему еще деньги за эти отказы
платят! И только собираюсь предложить - напечатай,  мол,  а  гонорар  вместе
пропьем,  как  он  и  говорит: будь мои воля, я бы это ("Зону"), конечно, из
интереса напечатал. Эге, думаю, парень, да тебе  печататься  легче  чем  ему
ровно  на  одну  инстанцию  -  на себя самого. Так что теперь - настала твоя
воля?
     - Воля моя, воля... Наливай да пей.
     - Сейчас тут Довлатова всего издали.  Вижу  -  "Зона":  вспомнил,  дай,
думаю, куплю - о чем хоть речь-то шла. Ты его знал? - спросил Саул.
     - О,  провались  он  пропадом,  - сказал я. - И в Париже, в Венсеннском
лесу, под луной, нет мне покоя!
     Много лет Довлатов был кошмаром моей жизни.
     Кто ж из нынешней литературной братии не знал Сережи  Довлатова?  Разве
что  я.  Так  я вообще мало кого знаю, и век бы не знал. Он со мной общался,
как умный еврей с глупым: по телефону из Нью-Йорка. То есть просто  все  мои
знакомые  были более или менее лучшими его друзьями: все мужчины с ним пили,
а все женщины через одну с ним спали или как минимум имели  духовную  связь.
Большое это дело - вовремя уехать в Америку.
     Он  сыграл  в  делах  моих,  этом  дурном  сне, большую роль. Ее нельзя
назвать слишком позитивной. Это была роль шагов Командора  за  сценой.  Хотя
сам  он  о том не мог предполагать. Когда я узнал о нем, он уже никак не мог
знать обо мне: он уже свалил. Чем еще  раз  подчеркива-лось  его  умственное
превосходство.
     В  ту  эпоху  звездоносный  генсек  Брежнев  придал  новое и совершенно
реальное  значение  метафоре  "ни  жив  ни  мертв".  Реанимация   напоминала
консилиум   над  телом  Буратино.  С  неживой  невнятной  речью  и  неживыми
ошибочными движениями он выглядел кадавром столь закончен-ным, что от года в
год представлялся все более бессмертным. То  есть  разум  понимал,  что  ему
полагается  умереть, но эта в любой момент возможная и ожидаемая, но никогда
не наступающая смерть в конце концов стала столь же неопределенно-отдаленной
абстракцией, как тепловая смерть вселенной. Его  состояние  на  грани  иного
мира стало константой общественного бытия.
     В  этом  общественном  бытии  моим  рассказам  места  не  было.  На чем
настаивали все известные мне журналы и издательства. Мое сознание не  хотело
определяться бытием. Сделай или сдохни.
     Эстония  в  Ленинграде  славилась  изобилием  и  либерализмом.  Бытие и
сознание здесь были подточены поздним приходом советской  власти  и  приемом
финского  телевидения.  Ветерок  дотягивал  в  щель  форточки забитого окна,
которое Петр прорубил в Европу. Светил какой-го шанс.
     В издательстве "Ээсти Раамат" рукопись одобрили в принципе.
     - Но есть одно условие. Мы издаем книги только местных авторов, живущих
здесь постоянно.
 




 
 
Страница сгенерировалась за 0.3948 сек.