Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Михаил Веллер. - Ножик Сережи Довлатова

Скачать Михаил Веллер. - Ножик Сережи Довлатова

   Эта  майская  песня кончилась в сентябре: меня взяли временно на место,
как водится, ушедшей в декрет машинистки. Она уже родила, и теперь по  утрам
тошнило  меня. Бессмысленность работы убивала. Какая "вторая древнейшая"! по
сравнению с советским газетчиком проститутка вольна, как Ариэль,  и  богата,
как   министр   Госкомимущества.  Я  понял,  что  такое  фашизм:  это  когда
добровольно и за маленькую зарплату пишешь  обратное  тому,  что  хочешь.  В
пыточные  камеры  мне  был определен отдел пропаганды. Над столом я прилепил
репродукцию картины Репина  "Арест  пропагандиста".  Глядя  на  живопись,  я
поступал  в  жандармы,  крутил  руки  да  спину завотделом пропаганды Марику
Левину и, тыча ножнами шашки под ребра, гнал его в сибирскую каторгу. Я стал
нервным.
     - А вот Серега Довлатов,  он  запивал  иногда,  что  ты,  -  поведывали
коллеги.-  Потом  однажды  похмелялся,  садился  с  утра и т-такое выдавал -
пачками! Для газеты одно, для себя другое.
     Мое для себя другое тем временем тащилось сквозь издательские шестерни.
Мельница  Господа  Бога  мелет  медленно,   успокаивал   редактор.   История
повторялась,  как кинодубль с другим составом статистов. Закулисная механика
от меня скрывалась.
     Умный главный редактор издательства ознакомился с рукописью сам и пошел
в ЦК.  Пуганая  ворона  хочет  выжечь  кусты  из  огнемета.  Или   старается
договориться с ними лично.
     - А почему он уехал из Ленинграда? - спросили его.
     - А  почему  не  спросить  об  этом  четверть миллиона русских, которые
приехали в Таллинн из России? - спросил Аксель Тамм.
     - Это хорошая книга?
     - Я бы пришел из-за плохой книги?
     - Так почему ее не издали в Ленинграде?
     - Я не заведую Лениздатом. Я работаю  в  "Ээсти  Раамат".  Кто-то  мной
недоволен?
     - У него были там неприятности? Трения, инциденты?
     - Что вы имеете в виду?
     - Перестаньте. Вы понимаете, что мы имеем в виду.
     - Ничего не было.
     - Откуда вы знаете? Вы проверяли?
     - Нет. Если бы что-то было, я бы знал.
     - Это еще надо проверить.
     - Проверяйте.
     - А почему он приехал именно к нам? Он эстонец?
     - Нет, он не эстонец.
     - А кто?
     - Еврей.
     - Так  почему  он  не  поехал  издаваться  куда-нибудь в свою Россию, в
Сибирь, в Томск, в Омск?
     - Он еврей. Кто его там будет издавать?
     - Так почему он не поехал издаваться а свой Израиль? А если он уедет  в
Израиль?
     - Зачем ему ехать в Эстонию, если бы он хотел уехать в Израиль?
     - Как  знать.  Точно так же вы тут несколько лет назад выступали насчет
Довлатова.  Кого  защищали?  Алкоголик,  диссидент,   антисоветчик,   арест,
посадили: теперь в Америке. Хватит с нас одного.
     - Он не имеет никакого отношения к Довлатову.
     - Что значит не имеет. Точно то же самое. Не следует ошибаться еще раз.
     Машинистка  вернулась из декрета. С облегчением и ненавистью я навсегда
распрощался с га-зетной работой. И тут издательство  выпнуло  мне  рукопись,
сопроводив  похеривающей  рецензией.  Я  впал  в  непривычную растерянность.
Совсем не то обещал мне ярл, когда приглашал в викинг.
     Я  лишился  ленинградской  прописки.  Поменял  комнату  в  суперцентре,
Желябова  угол  Невского,  на  хибару  таллиннской окраины. Дама ваша убита,
ласково сказал Чекалинский. Корнет Оболенский, дайте один патрон.  Мне  было
решительно  обещано  место  в  республиканской  газете. Редактор уверял, что
книга прекрасная и проблем с выходом не будет.  В  итоге  я  получил  полную
возможность  поведывать  за злым зельем свои печали эстонской кильке пряного
посола, закусывая ею из разбитого корыта.
     Проклятый мифический Довлатов заварил мне ход. Он выработал  Таллинн  и
свалил.  Я  шел по его следам, и вся малина на тропе была обгажена. На тропе
был насторожен капкан, и я вделся. Я бы его повесил.
     - Ну разве не стоит ему за это когда-нибудь въехать? -  жаловался  я  в
ответ на очередные легенды о Довлатове. Теперь я помнил хорошо, кого читал и
рецензировал в "Неве".
     Ах  не  фраер  Боженька:  всю  правду видит, да не скоро скажет. Ко мне
вернулся мои камушек, из пращи да да булдыган в лоб. Много, много лет спустя
посетила меня эта суеверная мысль. А вот не шейте вы ливреи, евреи.
     - В нем было два метра росту, - снисходительно говорили мне наши  общие
приятели.
     - Если б во мне было два метра, я бы вообще всех убивал, - злобно цедил
я. В боксе есть присказка: длинного бить приятнее - он дольше падает.
     Моя  биография  вдруг  стала  укладываться  в  его  колею, как складная
головоломка, которую мне было не решить.
     Куда податься. Для тебя, Веллер, Монголия заграница,  сказали  когда-то
на  филфаке,  не понимая, за каким хреном и благами я-то лез в комсомольскую
работу. Велика Россия, и отступать нам приходится на запад. Некуда мне  было
ехать. Приехал.
     Во-первых,  подача  заявления  на выезд уже автоматически означала, что
отец мой вышибается без пенсии из армии, а  брат  -  с  волчьим  билетом  из
института.  Во-вторых,  эмиграция  была  уже  как  раз только прикрыта, все,
олимпиада прошла, выезд кончился.
     А главное - я не мог уехать побежденным. Вот не мог - и хоть ты тресни.
Они меня достали. Обложили со всех сторон. Прижали к стенке. И я должен  был
сделать  свое.  Не можешь - делай через не могу. Или сдохни. Смысл жизни был
прост, как гвоздь в мозгу. Я должен был издать эту книгу здесь, в  Союзе.  А
потом можно валить куда угодно к чертовой матери. Потом точно свалю. Женюсь,
сбегу.  Но  не потому, что они меня победили и заставили. А потому что я сам
так решил. Иначе я дерьмо, и так мне и надо. Я не буду неудачником.
     Воспитание  в  далеких  гарнизонах  и  мордобой  в  хулиганской  юности
способствовало целеустойчивости.
     Оставалось  одно.  Сидеть  на месте и тихой сапой рыть траншею вперед и
вверх. А там - хоть это не наши горы, но тихо-тихо ползи, улитка, по  склону
Фудзи вверх, до самой вершины. Хэйко банзай!
     Но  раздражение мое нетрудно себе представить. Мало мне своих бед - так
еще тень довлатов-ских подвигов простерлась на меня.
     Летом я отправился на  Таймыр  и  завербовался  на  промысловую  охоту.
Работа жестокая и грязная, усталость и недосып, гнус жрет, и все переживания
мельчали  и  утрясались:  а нет причин для тоски на свете, слушай, детка, не
егози.
     Вот когда в пустыне  меня,  ловца-салагу,  гюрза  ударила  -  это  было
переживание.  Ни  водки, ни сыворотки, и дневной переход до лагеря. Укус был
под локоть, а его не выкусишь не высосешь сам-то себе. Выдавливай надрез  да
гаси в него спички.
     Я  просыпался  до  срока  от  наработанной  зимней  бессонницы,  крутил
приемник  у  костерка,  вылавливая  музыку   далеких   цивилизаций,   ребята
постанывали  во  сне,  дергая изрезанными руками, и я в привычный за которое
уже лето раз ощущал себя на самом краю земли, и  из  этого  далека  все  эти
несмертельные  проблемы  качались  простыми  и  ясными: есть шанс? паши и не
дергайся.
     Заработка  должно  было  хватить  на  прокорм   до   следующего   лета.
Вернувшись,  я переложил печку в камин, колол дрова, гулял по взморью, писал
рассказы, готовил сборник. Сдав его в изда-тельство, спокойно  ждал,  что  и
его  выпнут - составлю и принесу следующий, и в конце концов протаранится, и
в жизни нужна тактика бега на  длинную  дистанцию,  не  рви  со  старта,  не
суетись, и удача благосклонна к тем, кто твердо знает, чего хочет.
     Пытка  неизвестностью  придумана  давно и действует исправно. Тихо-тихо
тянула из меня все жилы издательская машина. Я мог лишь ждать и не сорваться
- никто, ничто и звать никак. Пассив-ный залог в  русском  языке  называется
страдательным.
     На  выход книги я поставил все. Больше у меня в жизни ничего не было. Я
покинул свой город, семью, любимую женщину, друзей, отказался от всех  видов
карьеры, работы, жил в нищете, экономил чай и окурки, ничем кроме писания не
занимался.
     Никогда не бывает так плохо, чтоб не могло быть еще хуже.
     Год  шел  за годом. Ночами я детально обдумывал поджог дома рецензента,
убийство редактора, самосожжение в издательстве. Я бы спился, но  пить  было
не  на  что.  А  зарабатывать деньги на пропой, тратя необходимые на писание
время и силы, было идиотством.
     Позднее вскрылись и донос в КГБ - на что живет? тайные деньги с Запада!
- с последующей годичной проверкой, и письмо в Госкомиздат СССР  -  вредная,
чуждая  рукопись!  -  и внутренние счеты и интриги: штатные доброжелатели из
литературно-осведомительских структур бдели.
     Пронеслось четыре года... Это ново? так же ново,  как  фамилия  Попова,
как холера и проказа, как чума и плач детей.
     И  когда  вышла  "Хочу  быть  дворником",  клиент  был  готов. Я лежал.
Разделить радость было не с кем, да и не было никакой радости. Он один был в
своем углу, где секунданты даже не поставили для него стула. Вставал  я  для
того, чтобы поесть, выпить и дойти до туалета. Бриться, мыться, чистить зубы
- энергии  уже  не  было.  Когда кончались еда и водка, раз в несколько дней
брал пару червонцев из гонорарной пачки и плелся  через  дорогу  в  магазин,
дрожа  от  слабости,  оплывший  и  заросший.  Я  мечтал, чтобы вдруг приехал
кто-нибудь бодрый и сильный, поднял меня за уши, выполоскал в горячей  ванне
с мылом, выбрил, переодел в чистое и отнес лежать на берег теплого моря. Там
через месяц я бы оклемался. Но уши мои так и остались невостребованными.
     Кончилась  зима,  прошла  весна,  и  в нежном трепете июньской листвы я
ощутил прилив активной злобы к жизни и презрения к себе.  Чувства  эти  были
вызваны голодом. Голод объяснялся невозможностью выйти за жратвой. На мне не
сходились  штаны.  Это  были  мои единственные штаны. Я попал в западню, как
Винни-Пух в норе Кролика.
 




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1809 сек.