Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Михаил Веллер. - Ножик Сережи Довлатова

Скачать Михаил Веллер. - Ножик Сережи Довлатова

     Вообще  журнальчик  "Радуга"  мог  издавать  один  человек,  по  первым
понедельникам месяца, перед обедом, под холодную  закуску.  Но  редакционные
дамы, как свойственно всем дамам, ставшим редакционными, пили кофе и строили
интриги в убеждении, что коллектив работает напряженно, а штат явно неполон.
Занять  каждого своим делом, чтоб ему было некогда соваться в чужие, удалось
только Фигаро, и то ненадолго.
     Жизнь "Радуги" - отдельный роман. Впрочем, все есть роман - при наличии
у автора ассоциативно-го мышления. Условием чего  служит  вообще  наличие  у
автора   мышления.  Достопамятные  дискуссии  о  смерти  романа  ошарашивали
безмозглостью. Ежли роман - зеркало, с которым идешь по большой дороге, - то
ли дороги укоротились, то ли ножки у дискуссантов  ослабли,  то  ли  славная
ленинская теория зеркального отражения трещину дала.
     То  мог  быть роман о ячейке Народного фронта, который привел Эстонию к
независимости, а своих зачинщиков, творческую интеллигенцию, к помойке.  Что
роман  -  эпическая  трилогия!  И  жизнь  каждого  сотрудника  - тоже роман,
философский,  энциклопедический,   сентиментальный   и   местами   матерный.
Психологический  триллер  о  том, как схарчили замглавного редактора. Сага о
художнике, заболевшем аллергией на все виды красок, лечившимся год, не  вняв
знаку  Господню,  и упрямо продолжившим свою богопротивную деятельность. Или
как собрали десяток идиотов, страдающих профессиональной  непригодностью  во
всех  областях  занятий,  и  поэтому  часто  их  меняющих,  что  должно было
компенсироваться  недержанием  речи  и  синдромом  реформаторства  на   фоне
вялотекущей шизофрении, и объединили их в демократический дискуссионный клуб
прогрессивной  русской  интеллигенции.  Клуб  дискутировал  по  четвергам, и
головная боль у меня проходила к вечеру субботы.
     Но по легенде, которая всегда  совершеннее  действительности,  Довлатов
уже написал
     подобный роман. О том, как он работал и ленинградском "Костре". По этой
легенде  роман назывался "Мой "Костер". Раз в неделю, в ночь на субботу, его
поглавно читали по "Свободе". Главы назывались: "Корректор", "Завпоэзией", "
Ответственный секретарь". Произведение было лаконичным и  сильным.  Довлатов
отличался  наблюдательностью  и  юмористическим  складом ума, поэтому каждый
понедельник прославленного в свой  черед  сотрудника  редакции  вызывали  на
Литейный  и  после  непро-должительной  беседы увольняли с треском. Редакция
бросила работать Всю неделю с дрожью ждали очередной передачи, а в  субботу,
нервно  куря  и  закусывая водку валидолом, крутили приемники, чтобы узнать,
кто из них приговорен к казни на этот  понедельник.  Русская  рулетка.  Ряды
редели.  Смертельный  удар  был нанесен главой "Жратва". Редакция помещалась
недалече от Смольного  и  в  качестве  органа  Обкома  комсомола  обедала  в
смольнинской  столовой.  Не  в том зале, конечно, где боссы, и не в том, где
инструкторы, и не в том, где машинистки, а  вместе  с  шоферами  и  наружной
охраной,  но  все  равно  -  кормушка  святая  святых,  экологически  чистые
деликатесы  но  дешевке,  закрыто  для  простого  народа.  Довлатов   описал
столовую.
     В   следующий  понедельник  редакцию  навсегда  открепили  от  столовой
Смольного. Ненависть к Довлатову, запивающему  сейчас  биг-маки  кока-колой,
достигла смертельной степени и приобрела священный классовый характер. Можно
простить увольнении отца, но не потерю спецраспределителя.
     Однако  по  прошествии  лет,  утечении вод и перемене масок и декораций
явствует из довлатовской деятельности  в  "Костре"  совсем  другая  история,
закулисная, непреложно реальная и неизбежно умолчанная. Достаточно перечесть
главу  "Костер"  из  книги  "Ремесло".  Пригласил его Воскобойников. Позднее
выяснилось, что мягкохарактерный Воскобойников работал на ГБ. Довлатов  прав
в  догадках: в журнал обкома комсомола никаким каком не могли взять человека
с нечистой анкетой, беспартийного, без круто волосатой лапы, обратившего  на
себя  внимание  конторы  в  связи с политическим процессом, автора сочтенных
неблагонадежными рукописей, уволенного  по  указанию  ГБ  из  газеты,  книгу
приказали  рассылать,  сам  под  колпаком.  Лишь  тот, кто ничего не знает о
структуре и системе информации и  надзора  за  печатью  и  функциях  отделов
кадров,  может  думать  иначе;  для  прочих  совграждан  это однозначно, как
штемпель в паспорте. Замазанного человека возьмут только с каким-то умыслом.
Теоретически  первое  -  сотрудничество,  на  которое   дается   номинальное
согласие.    Зачем    осторожнейшему   лояльнейшему   Воскобойникову   такой
подчиненный? После скандала в Таллинне? А вот пред патроном надо  изображать
деятельность:   привлечение  новых  лиц,  расширение  сферы  работы.  Патрон
требует; от патрона только такая инициатива и могла  исходить.  Второе,  что
вероятнее:  Довлатои  мог  быть  полезен  как источник информации и связей в
среде ленинградской диссидентствующей творческой интеллигенции. Нехай  будет
под  присмотром,  поближе  к глазу Большого Брата. Об этом его и извещать не
надо. В любом случае объективно оказался совершен  неплохой  и  даже  добрый
поступок, в чем вполне можно с Довлатовым согласиться.
     С  ним  вообще трудно не соглашаться, таков был характер его дарования.
Он не написал, в некотором смысле, ничего спорного. Все просто и  внятно.  А
если  ты  с  чем-то все-таки не соглашался, легко соглашался он. По жизни он
был миролюбивый человек. Я тоже.
     И когда я стал редактировать его рассказы,  несогласие  вызвали  только
два места... Тут паленая-драная память срывается с веревки: редактирование -
это  поэма  особая,  о  тридцати  трех  песнях, девяносто девяти сценах. Моя
любимая сцена в советском  редактировании  -  это  когда  классик  советской
литературы  и  знатный  алкоголик-миллионер  -  нет,  не  Шолохов,  но Федор
Панферов  тоже  ничего  -  был  наряжен  руководить  Всесоюзным   совещанием
редакторов.  Открытие  имело  произойти  в  десять  утра в большом зале Дома
литераторов.  В  десять  редакторы  празднично  расселись.   Они   не   были
классиками, а многие из них не были алкоголиками, многие вообще съехались из
провинций  на  халявное  столичное  удовольствие,  чего  ж  им  в  десять не
рассесться. Но  Панферов,  повторяю,  как  хорошо  было  известно  всем  его
знавшим, в десять утра если и садился, так только с целью принять стопарь на
опохмел,  жалобно выматериться и лечь обратно. Итак. ждут. Ждут... И в самом
деле,   к   одиннадцати   появляется    Панферов.    Недоопохмелившийся    и
недополежавший.  Злой,  как  цепная  сука. Транспортируют его под руки из-за
кулис, как адскую машину на взводе, и устанавливают иа трибуне. Кладут перед
микрофоном текст  приветственного  слова.  Панферов  икает,  отпивает  воды,
текстом вытирает губы, потом потный лоб, потом сморкается в него и убирает в
карман. С бычьей ненавистью смотрит в зал. И, наконец, тяжело произносит:
     - Всех  редакторов...  я  бы  перевешал,  как  шелудивых  собак!  Но  -
поскольку это не в моих силах... пока... особенно сейчас... ох... Всесоюзное
совещание редакторов объявляю открытым! вашу мать...
     Когда первый автор после моего редактирования заплакал, я с этим  делом
завязал.  Исправлял  лишь  редкие  явные  огрехи - с согласия. Над самим всю
жизнь измывались - фиг ли теперь самому других  мучить.  Ссылки  на  учебник
русского  языка  меня  бесит.  А  откуда, интересно, взялись в академической
грамматике все ее правила? Очень просто: кто-то взял и  вставил.  На  основе
уже существовавших ранее текстов. Спасибо за усреднение и нивелировку. Зачем
я  должен  доказывать скудоумным, что синтаксис есть графическое обозначение
интонации, коя есть акустическое обозначение семантических оттенков фразы, а
нюансы-то смысла и возможно на письме передать лишь  индивидуальной.  каждый
раз  со  своей  собственной  задачей,  пунктуацией?  Ученого  учить - только
портить. Я понимаю, что редактору сладка властная  причастность  к  процессу
творчества,  он  рьяно отстаивает в этом смысл и оправдание своей жизни. Так
пусть не самоутверждается за  счет  моего  текста.  По  законам,  понимаешь,
современной  аэродинамики шмель летать не может. Не должен, падла, летать! А
он летает... сука насекомая неграмотная. Так не умеешь летать сам - не мешай
шмелю. Не учи отца делать детей. Я себе заказал типографский штамп, и теперь
шлепаю  его  на  все  рукописи:  "Публикация  при  любом  изменении   текста
запрещена!" Хотя лучше шлепать в лоб. Что по лбу.
     Поэтому  Довлатова  я редактировал мягко. Я позвонил, обсудил разницу в
климатических и временных поясах, потребительскую  ситуацию  и  политические
прогнозы и перешел:
     - Тут у вас написано: "шестидесятиэа рядный АКМ".
     - Гм, - выжидательно произнес Довлатов.
     - У  Калашникова  -  магазин  иа тридцать патронов. Шестидесятизарядных
магазинов к автомату нет. Это в Афгане стали связывать изолентой  два  рожка
валетом,  для скорости перезаряжания. Но это нештатная модернизация, в армии
запрещено. Возможно, дело просто в том, что наряд получает но  два  рожка  с
боевыми  патронами,  всего  шестьдесят  штук:  один рожок примкнут, второй в
подсумке. Но автомат все-таки тридцатизарядный.
     - Гм. Возможно. Знаете, это так давно все было... я мог уже  и  забыть.
Пусть будет тридцатизарядный. Хорошо.
     Я  чувствовал свою бестактность. Все-таки в охранных войсках служил он,
а не я. От неловкости был многословным: падла-редактор как бы оправдывался.
     - Дальше, - спросил Довлатов без излишней приветливости.
     - Второе и последнее, - поспешил заверить я и готовно добавил: -  Здесь
я  не  буду  настаивать.  Понимаете,  ненормативная  лексика  -  вещь такая,
спорная... Но мне кажется, что слово "гондон" правильнее писать через "о", а
не через "а".  Как  бы  образование  разговорного  просторечия  по  аналогии
литературному  "кондом",  который  через  "о".  Это,  конечно, дело слуха, в
препозиции стоит редуцированный, но в принципе формальное расподобление  при
сохранении внутренней семантики идет именно по такому пути...
 




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0933 сек.