Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Военные книги

КОНСТАНТИН ВОРОБЬЕВ - УБИТЫ ПОД МОСКВОЙ

Скачать КОНСТАНТИН ВОРОБЬЕВ - УБИТЫ ПОД МОСКВОЙ

   7
 
   Выступление Рюмин назначил на два часа ночи, и с какого бы направления он
ни подводил роту к невидимому селению и сколько бы там ни было  немцев,  они
все до одного обрекались на смерть, потому что предоставить им плен  в  этих
условиях курсанты не могли. Все, что  роте  предстояло  сделать  в  темноте,
Рюмин не только последовательно знал, но и видел  в  том  обостренно  резком
луче света, который центрировался в его уме предельным  напряжением  воли  и
рассудка. Он был уже до конца убежден,  что  избрал  единственно  правильное
решение  -  стремительным  броском  вперед.  Курсанты  не  должны  знать  об
окружении, потому что идти с этим назад значило  просто  спасаться,  заранее
устрашась. Нет. Только вперед, на разгром спящего  врага,  а  потом  уже  на
выход к своим.
   Но почти безотчетно Рюмин не хотел сейчас думать о грядущем дне и о своих
действиях  в  нем.  Всякий  раз,  когда  только  он  мысленно  встречался  с
рассветом, сердце просило смутное и несбыточное - дня не нужно было;  вместо
него могла бы сразу наступить новая ночь...
   Взводы покинули окопы в урочное время и сошлись и построились в  поле  за
рвом. Тут немного метелило и  было  яснее  направление  ветра  -  он  дул  с
востока. Рюмин пошел перед строем,  зачем-то  высоко  и  вкрадчиво,  как  на
минной  полосе,  поднимая  ноги,  и   в   напряженном   безмолвии   курсанты
по-ефрейторски выкидывали перед ним винтовки с голубыми кинжальными  штыками
и сами почему-то дышали учащенно и шумно. Рюмин будто  впервые  увидел  свою
роту, и судьба каждого курсанта - своя тоже  -  вдруг  предстала  перед  ним
средоточием всего, чем  может  окончиться  война  для  Родины:  смертью  или
победой. Он вполголоса повторил боевой приказ и задачу  роте,  и  кто-то  из
курсантов, забывшись, громко сказал:
   - Мы им покажем, на чем свинья хвост носит!
   Рота двинулась вперед, и рядом с большим, тревожным  и  грозным  в  мозгу
Рюмина цепко засела ненужная, до обиды ничтожная и  назойливая,  как  комар,
мысль: "А на чем она его носит? На чем?.. "
   Занятое  немцами  соло  рота  обошла  с  юга  и  в  половине   четвертого
остановилась  в  низине,  поросшей  кустами   краснотала.   Рюмин   приказал
четвертому взводу выдвинуться к опушке леса в северной части села  и,  заняв
там оборону, произвести в четыре  десять  пять  залпов  по  дворам  и  хатам
бронебойно-зажигательными патронами. Тогда остальные взводы, подтянувшись  к
селу с тыла, бросаются в атаку. Четвертый взвод остается на месте и  в  упор
расстреливает отступающих к лесу голых фашистов. Рюмин так и сказал - голых,
и Алексей на мгновение увидел перед собой озаренное  красным  огнем  поле  и
молчаливо бегущих куда-то донага раздетых людей. Он пошел впереди взвода тем
самым шагом, каким Рюмин обходил роту перед ее выступлением - как на  минной
полосе, и курсанты тоже пошли так, и неглубокий снег, перемешанный с  землей
и пыреем, буграми налипал к подошвам сапог, и приходилось  отколупывать  его
штыками.
   Лес  завиделся  издалека   -   темная   кромка   его   обрисовывалась   в
белесовато-мутной мгле как провал земли, и  уже  издали  к  пресному  запаху
снега  стал  примешиваться  горьковато-крутой   настой   дубовой   коры.   В
окостеневшем  безмолвии  нельзя  было   отделаться   от   щемящего   чувства
заброшенности. Алексей  то  пристально  всматривался  в  троих  разведчиков,
шедших недалеко впереди с осторожной непреклонностью слепых  людей,  готовых
каждую секунду натолкнуться на преграду, то оглядывался назад и, благодарный
кому-то за то, что он не один тут, видел рассредоточенный  строй  курсантов,
далеко выкинувших перед собой  винтовки  и  пригнувшихся,  как  под  напором
встречной бури.
   Но лес был пуст, таинствен и звучен, как старинный собор, и от его  южной
опушки до села оказалось не  больше  трехсот  метров.  Взвод  залег  плотной
цепью, и сразу летуче запахло  бензином  -.  у  кого-то  пролилась  бутылка.
Алексей лежал в середине цепи, ощущая животом колкие комочки двух  "лимонок"
в  карманах  шинели.  Стрелки  его  наручных   часов,   казалось,   навсегда
остановились на цифрах 12 и 4. Село виделось смутно. Оно скорее угадывалось,
придавленное к земле оцепенелой тишиной. Когда длинная стрелка часов сползла
с единицы, Алексей воркующим тенором - волновался - сказал: "Внимание!" -  и
медленно стал поднимать пистолет вверх. Он до тех пор вытягивал  руку,  пока
не заломило плечо. Указательный  палец  окоченел  на  спусковом  крючке.  Не
доверив ему, Алексей подкрепил его средним, и контрольный  выстрел  сорвался
ровно за минуту раньше времени...
   Этот первый залп получился  удивительно  стройным,  как  падение  единого
тела, и сразу же в разных местах села в небо взметнулись лунно-дымные стебли
ракет, и было видно, как стремительно понеслись куда-то вбок и  вкось  пегие
крыши построек. Остальным залпам не хватило слаженности - они хлестали  село
ударами как бы с продолговатым потягом, и Алексей  не  знал,  это  ли  нужно
капитану Рюмину.
   После пятого залпа какую-то долю минуты во взводе стояла  трудная  тишина
затаенного ожидания и все вокруг казалось  угрожающе  непрочным,  опасным  и
зыбким. Курсанты начали зачем-то привставать на четвереньки, и только  тогда
к лесу прикатился  поспешно-согласный  крик  атакующих  взводов,  будто  они
троекратно поздоровались в селе с кем-то. Крик тут  же  слился  с  разломным
треском выстрелов и взрывами  гранат.  При  очередной  вспышке  серии  ракет
Алексей хищно окинул взглядом поляну. Она была голубой  и  пустынной,  и  он
обещающим и виноватым голосом прокричал своему взводу:
   - Сейчас побегут! Сейчас мы их!..
   Бой в селе нарастал с каждой минутой. К размеренным выстрелам курсантских
самозарядок все  чаще  и  чаще  начали  примешиваться  слитные  трели  чужих
автоматов. Этот звук, рождавшийся и погасавший с какой-то  подавлявшей  волю
машинной торопливостью, был в то же время игрушечно легок и ладен. В нем  не
чувствовалось никакого усилия солдата. Он был как издевательская потеха  над
тем, кто лежит с немой винтовкой и слышит это со стороны.
   Когда в северной части села гулко и звонисто заработали  крупнокалиберные
пулеметы и там же неожиданно бурно вспыхнуло высокое пламя пожара  и  завыли
моторы, Алексей вскочил на ноги и воркующим тенором скомандовал атаку...
   Горел сарай.  Поляну  заливал  красный  мигающий  свет.  Былинки  бурьяна
отбрасывали на снег толстые дрожащие тени, и курсанты, боясь  споткнуться  о
них, неслись смешными прыжками, и кто-то от самого леса самозабвенно ругался
неслыханно сложным матом, поминая стужу, бурю, святого апостола и селезенку.
Оказывается,  подбегать  к  невидимому  врагу  и  молчать  -  невозможно,  и
четвертый взвод закричал, но не "ура" и не "за  Сталина",  а  просто  заорал
бессловесно и жутко, как только достиг околицы села.
   Взвод вонзился в село, как вилы в копну сена, и с этого  момента  Алексей
утратил всяческую власть над курсантами. Не зная еще, что слепым ночным боем
управляет инстинкт дерущихся, а не  командиры,  очутившись  в  узком  дворе,
заставленном двумя ревущими грузовиками,  он  с  тем  же  чувством,  которое
владело им вчера при расстреле броневиков, выпалил по одному разу в каждый и
неизвестно кому приказал истошным голосом:
   - Бутылками их! Бутылками!
   Тогда   же   он   услыхал   рядом   с   собой,   за    кучей    хвороста,
испуганно-недоуменный крик:
   - Отдай, проститутка! Кому говорю!
   Как в детстве камень с обрыва Устиньина лога, Алексей с силой  швырнул  в
грузовики "лимонку" и  прыгнул  за  кучу  хвороста.  Он  не  услыхал  взрыва
гранаты, потому что все вокруг грохотало и обваливалось и потому  что  из-за
хвороста к нему задом пятился кто-то из курсантов, ведя на винтовке, как  на
привязи, озаренного отсветом пожара немца в  длинном  резиновом  плаще  и  с
автоматом на шее. Клонясь вперед, тот  обеими  руками  намертво  вцепился  в
ствол СВТ, а штык по самую рукоятку сидел в  его  животе,  и  курсант  снова
испуганно прокричал: "Отдай!" - и рванул винтовку. В  нелепом  скачке  немец
упал на колени и, рывком насаживаясь на полуобнажившийся рубиново-светящийся
штык, запрокинул голову в каком-то исступленно-страстном заклятье.
   - Lassen sie es doch, Herr Offizir. Um Gottes willen! (1)
   Ни на каком суде, никому и никогда Алексей не посмел бы признаться в  том
коротком и  остро-пронзительном  взрыве  ярости  и  отвращения,  которое  он
испы---------------------------------------(1)  Оставьте,  господин  офицер.
Ради бога! (нем.). тал к курсанту, разгадав  чем-то  тайным  в  себе  темный
смысл фразы поверженного немца.
   - Стреляй скорей в него! Ну?! - стонуще крикнул  он,  и  разом  с  глухим
захлебным выстрелом ему явственно послышался противный мягкий звук,  похожий
на удар палкой по влажной земле.
   Горело уже в разных концах села, и было светло  как  днем.  Одуревшие  от
страха немцы страшились каждого  затемненного  закоулка  и  бежали  на  свет
пожаров, как бегают зайцы на освещенную фарами роковую для себя дорогу.  Они
словно никогда не знали или же напрочно забыли о неизъяснимом  превосходстве
своих игрушечно-великолепных автоматов над русской "новейшей"  винтовкой  и,
судорожно прижимая их  к  животам,  ошалело  били  куда  попало.  Эти  чужие
пулеметно-автоматные очереди  вселенской  веской  силой  каждый  раз  давили
Алексея к земле, и ярой радостью - "Меня не убьют! Не убьют!" - хлестали его
тело  рассыпчато-колкие  и  гремуче-тугие  взрывы  курсантских  "лимонок"  и
противотанковых гранат. Он все еще пытался командовать или хотя  бы  собрать
вокруг себя несколько человек, но его никто не слушал: взводы  перемешались,
все что-то кричали, прыгали через плетни  и  изгороди,  стреляли,  падали  и
снова вставали. Он тоже бежал, стрелял, падал и поднимался, и каждая секунда
времени разрасталась для него в огромный период, вслед  за  которым  вот-вот
должно наступить что-то небывало страшное и таинственное, непосильное разуму
человека. Он уже не кричал, а выл, и единственное, чего хотел, - это  видеть
капитана Рюмина, чтобы быть с ним рядом.
   Ни тогда, ни позже Алексей не мог понять, почему сапог желтый,  короткий,
с широким раструбом голенища стоял? Не лежал, не  просто  валялся,  а  стоял
посередине двора? Сахарно-бело и невинно-жутко из него высовывалась  тонкая,
с округлой конечностью кость. Он не разглядывал это,  а  лишь  скользнул  по
сапогу краем глаз и понял все, кроме самого главного для него в ту минуту  -
почему сапог стоит?!
   Он побежал на улицу мимо амбара и длинного крытого грузовика, похожего на
автобус. Грузовик неохотно разгорался в  клубах  черного  грузного  дыма,  и
оттуда,  как  из  густых  зарослей,  навстречу  Алексею  выпрыгнул  немец  в
расстегнутом мундире. Наклонившись к земле, он оглядывался на  улицу,  когда
Алексей выстрелил. Немец ударился головой в живот Алексея, клекотно охнул, и
его автомат зарокотал где-то у них в ногах. Алексей ощутил, как его  частыми
и несильными рывками потянуло книзу за  полы  шинели.  Он  приник  к  немцу,
обхватив его  руками  за  узкие  костлявые  плечи.  Он  знал  многие  приемы
рукопашной борьбы, которым обучали его в училище, но  ни  об  одном  из  них
сейчас не вспомнил. Перехваченный руками пистолет плашмя  прилегал  к  спине
немца, и стрелять Алексей не мог - для этого нужно было разжать руки.  Немец
тоже не стрелял больше и не пробовал освободиться. Он как-то доверчиво  сник
и отяжелел и вдруг замычал и почти переломился  в  талии.  Терпкий  уксусный
запах рвоты волной ударил Алексею в лицо. Догадавшись, что немец  смертельно
ранен им, Алексей разжал руки и отпрянул в сторону. Немец не упал, а  как-то
охоче рухнул бесформенной серой кучкой, упрятав под  себя  ноги.  Пятясь  от
него, Алексей бессознательно откинул полу  шинели,  чтобы  увидеть  зачем-то
свои ноги. Пола шинели была тяжелой и мокрой.  Что-то  белесовато-розовое  и
жидкое налипло к голенищам и носкам сапог. "Это он... облевал", - со стыдом,
обидой и гадливостью подумал Алексей. Внутренности его свились  в  клубок  и
больно подкатились к горлу, и он кинулся за амбар и притулился там у  плетня
в узком закоулке, заваленном вязанками картофельной ботвы...
   Его рвало долго и мучительно. В  промежутках  приступов  он  все  чаще  и
явственней различал  голоса  своих,  -  бой  затихал.  Обессиленный,  смятый
холодной внутренней дрожью,  Алексей  наконец  встал  и,  шатаясь,  пошел  к
убитому им немцу. "Я только посмотрю... Загляну в лицо, -  и  все.  Кто  он?
Какой?"
   Немец лежал в прежней позе - без  ног,  лицом  вниз.  Задравшийся  мундир
оголял на его спине серую рубаху и темные шлейки подтяжек, высоко натянувшие
штаны на плоский худой  зад.  Несколько  секунд  Алексей  изумленно  смотрел
только на подтяжки: они пугающе  "по-живому"  прилегали  к  спине  мертвеца.
Издали, перегнувшись, Алексей стволом пистолета осторожно прикрыл их подолом
мундира и пьяной рысцой побежал со двора. По улице, в свете пожара,  четверо
курсантов бегом гнали куда-то пятерых пленных, и  те  бежали  старательно  и
послушно, тесной кучей,  а  курсанты  какимто  лихо-стремительным  подхватом
держали перед собой немецкие автоматы, и кто-то один выкрикивал  командно  и
не в шутку:
   - Айн-цвай! Айн-цвай!
   Алексей  пропустил  пленных,  пытаясь  заглянуть  в  лицо   каждому,   и,
пристроясь к курсантам, спросил на бегу у того, что отсчитывал шаг:
   - Куда вы их?
   - В распоряжение лейтенанта Гуляева, товарищ лейтенант! - строго  ответил
курсант и властно повысил голос: - Айн-цвай! Айн-цвай!
   Невольно ладя шаг под эту команду, Алексей побежал сзади курсантов, то  и
дело поворачивая голову влево  и  вправо,  -  у  плетней  и  заборов  лежали
знакомые серые бугорки. Курсанты повернули пленных  в  широкий,  огороженный
железной решеткой сад. Там у ворот стояла на  попа  длинная  узкая  бочка  в
подтеках мазута, и над ней ревел и бился плотный столб красно-черного огня и
дыма. Несколько курсантов и Гуляев держались в сторонке, направив  на  бочку
немецкие автоматы, и у Гуляева на левом боку  блестела  лакированная  кобура
парабеллума.
   - Ну, Лешк!  -  закричал  Гуляев,  увидев  Алексея.  -  В  пух  разнесли!
Понимаешь? Вдрызг! Видал?!
   Он не мог говорить, упоенный буйной радостью первой  победы,  и,  вскинув
автомат, выпустил в небо длинную очередь. И тут же он взглянул  на  пленных,
но искоса, скользяще, и совсем другим голосом - невнятно, сквозь сжатые зубы
- сказал окружавшим его курсантам:
   - Туда!
   Пленных окружили и повели в глубину сада, а  Гуляев  с  прежним  счастьем
сказал Алексею:
   - В пух,  понимаешь?  Расположились  тут,  сволочи,  как  дома.  В  одних
кальсонах спят... Видал? Вконец охамели...
   Ожидающе вглядываясь в сад, суетясь и пряча от Гуляева полу своей шинели,
Алексей спросил, где капитан.
   - В том конце, возле школы, - сказал Гуляев. - Там сейчас мины  и  разное
барахло взорвут. В твоем взводе большие потери? У меня всего лишь пятеро...
   Алексей не ответил и побежал из сада, и все время в  его  мозгу  звонисто
отсчитывалось "айн-цвай, айн-цвай", и он выбрасывал и ставил  ноги  под  эту
команду. Он испытал внезапную горячую и  торопливую  радость,  когда  увидел
Рюмина.
 
 
   ... Рота вступила в "свой" лес только в седьмом часу, и к тем пятнадцати,
которых несли на плащ-палатках, сразу же прибавилось  еще  двое  раненых,  -
спасаясь, несколько немцев проникли сюда. Чужим приемом - рукоятки в  животы
- курсанты подняли в лесу разноцветную пулевую  пургу.  Тут  уже  били  ради
любопытства  и  озорства,  подчиняясь  чувству  восхищенного   удивления   и
негодования - "как из мешка!". Плотность огня трофейных автоматов и в  самом
деле была поразительной: они, как пилой, срезали молодые деревья, и  на  то,
чтобы расчистить себе путь,  курсантам  понадобилось  немного  времени.  Как
только утихла стрельба, раненые  один  за  другим  снова  начали  стонать  и
просить пить, и с какой-то своевольной властностью курсанты  приказывали  им
потерпеть.
   - Ну чего развели пуду? К утру  доставим  в  госпиталь,  а  через  неделю
будете с орденами и кубиками!
   - Это точно! Там их не меньше батальона сыграло...
   - Одних автобусов штук сорок было!..
   - Да шесть броневиков...
   Рота двигалась медленно. Потери немцев росли по мере отдаления  курсантов
от села, и каждый знал, что он умалил там и к чему прибавил. Это нужно  было
не им, здоровым и живым, а семнадцати раненым и  тем  еще  одиннадцати,  что
навсегда остались в горящем селе, кому уже никогда  не  придется  носить  ни
кубарей на петлицах, ни орденов на груди...
 
 
 




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0498 сек.